— Ты вообще время видела? Или у тебя там в мониторе другие часовые пояса? — Олег швырнул связку ключей на тумбочку так, что металл звякнул, подпрыгнув на лакированной поверхности и проскользив до самой стены.
В прихожей было темно. Никто не вышел его встречать, никто не включил свет, и привычного запаха жареного лука или тушеного мяса, который обычно обволакивал его сразу с порога, сегодня не было. Вместо этого квартира встретила его сухим, спертым воздухом и раздражающим, ритмичным звуком из гостиной: клац-клац-клац. Татьяна печатала. Она печатала так быстро и ожесточенно, словно пыталась пробить пальцами пластик клавиатуры.
Олег с трудом стянул с ног тяжелые ботинки, не удосужившись их расшнуровать. Пятка правой ноги застряла, и он, чертыхаясь, с силой наступил на задник второй ногой, сминая кожу. Усталость после двенадцатичасовой смены навалилась на плечи бетонной плитой. Спина ныла, в желудке урчало от голода, а в висках пульсировала тупая боль, требовавшая тишины и горячего ужина.
Он прошел в комнату, даже не помыв руки. Свет горит только настольный — яркая, холодная лампа била прямо в лицо его жене, оставляя остальную часть комнаты в полумраке. Татьяна сидела за столом, сгорбившись над ноутбуком, обложенная какими-то графиками и распечатками. На ней была старая футболка, волосы собраны в небрежный пучок, заколотый карандашом. Она даже не повернула головы на звук его шагов.
— Я с кем разговариваю? — голос Олега стал громче, наполняясь гулкой злобой. — Я домой пришел. Ау!
— Олег, погоди пять минут, — бросила Татьяна, не отрывая взгляда от экрана. Её пальцы продолжали летать по клавишам, выбивая эту нервную дробь. — У меня выгрузка данных по кварталу, если я сейчас собьюсь, придется пересчитывать формулы с нуля. В холодильнике пельмени, вода в фильтре. Свари себе, пожалуйста, я правда не успеваю.
Олег замер посреди комнаты. Слова жены долетали до него как сквозь вату, но их смысл обжигал, словно кипяток. Пельмени. Свари себе. Пожалуйста.
Он медленно развернулся и пошел на кухню. Щелкнул выключателем. Пустая плита блестела чистотой, черная поверхность стеклокерамики отражала его усталое, небритое лицо. На столе — ни крошки, ни тарелки. В раковине — одинокая кружка с засохшим ободком от кофе. Он рывком открыл холодильник. Яркий свет озарил полки: пакет молока, кусок сыра в пленке, банка майонеза и, действительно, в морозилке валялась пачка дешёвых пельменей.
Это стало последней каплей. Весь день он глотал пыль и решал проблемы заказчиков, терпел идиотов-подрядчиков только ради того, чтобы прийти в свой дом, в свою крепость, и обнаружить, что здесь он никому не нужен. Что его комфорт стоит дешевле, чем какие-то цифры в её экселевских таблицах.
Олег захлопнул дверцу холодильника с такой силой, что магниты посыпались на пол. Он вернулся в комнату, уже не сдерживая тяжелой поступи. Подошел к столу и встал прямо за спиной жены, нависая над ней тяжелой, угрожающей тенью.
— Пельмени? — переспросил он тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Я пахал как проклятый, чтобы прийти и жрать магазинные полуфабрикаты? А ты чем занята? Клавиши давишь?
Татьяна наконец перестала печатать. Она тяжело вздохнула, сняла очки и потерла переносицу, но так и не обернулась к нему лицом.
— Олег, не начинай. Это проект для холдинга. Ты знаешь, что мне светит, если я сдам его до утра. Это премия. Это реальная возможность закрыть часть ипотеки досрочно. Я просто прошу тебя один раз позаботиться о себе самому. Тебе не пять лет.
Она снова потянулась к клавиатуре, намереваясь продолжить работу, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Этот жест — спокойный, деловитый, пренебрежительный — подействовал на Олега как удар током. Она его игнорировала. Она ставила свои бумажки выше его базовых потребностей. Она смела указывать ему, взрослому мужику, что ему делать на собственной кухне.
Кровь прилила к лицу, делая его пунцовым. Вены на шее вздулись. Он чувствовал, как внутри закипает темная, густая ярость, которую он копил месяцами, глядя, как она покупает себе дорогие костюмы, как задерживается на совещаниях, как с каждым месяцем её вклад в семейный бюджет становится весомее, а его — всё незаметнее.
Олег резко схватился рукой за спинку её компьютерного кресла и крутанул его так, что Татьяна едва удержалась, чтобы не вылететь. Теперь они смотрели друг другу в глаза. В её взгляде было утомление и холодное раздражение, в его — чистое бешенство.
— Премия? Ипотека? — выплюнул он. — Да мне плевать на твои деньги! Ты берега попутала, Таня? Ты смотришь на меня как на пустое место!
— Я смотрю на тебя как на мужа, который мог бы поддержать, а не устраивать сцену из-за еды, — ледяным тоном ответила она. — Не мешай мне работать. Отойди.
— Ах, не мешай? — Олег наклонился к самому её лицу, обдавая запахом табака и несвежего дыхания.
— Да! Именно так!
— Ты думаешь, раз ты начала зарабатывать больше меня, то стала главной? Закрой свой рот! Я здесь мужчина! Мне плевать на твои отчёты и твои дедлайны! Ты женщина, твоё место на кухне у плиты, а не за ноутбуком!
Его крик заполнил комнату, отражаясь от стен. Татьяна не отшатнулась, только её губы сжались в тонкую нитку. Она медленно положила руки на подлокотники кресла, всем своим видом демонстрируя, что его слова пролетают мимо неё, не задевая. И именно это спокойствие стало для Олега сигналом к атаке. Слова закончились. Ему нужно было что-то большее, чтобы пробить эту броню безразличия. Ему нужно было уничтожить источник её высокомерия.
Татьяна совершила роковую ошибку — она отвернулась. В тот момент, когда в воздухе ещё вибрировал крик мужа, она просто пожала плечами, будто отгоняя назойливую муху, и снова потянулась к клавиатуре. Этот жест, исполненный будничного, делового автоматизма, стал тем самым спусковым крючком, который сорвал предохранитель в голове Олега. Он увидел не жену, занятую делом, а стену равнодушия, о которую разбивались его усталость, его голод и его уязвленное мужское самолюбие.
— Я сказал, хватит! — рявкнул он, и в этот раз его голос был не просто громким, а срывался на визгливый фальцет.
Олег сделал резкий шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его рука метнулась к открытой крышке ноутбука с быстротой змеи. Это было движение, рожденное не разумом, а чистым животным инстинктом — уничтожить источник раздражения, погасить этот ненавистный светящийся прямоугольник, который отнимал у него жену.
Раздался сухой, хлесткий удар пластика о пластик. Крышка ноутбука захлопнулась с такой силой, что по комнате, казалось, прошелся сквозняк. Татьяна едва успела отдернуть руки. Ещё доля секунды — и тяжелая верхняя панель раздробила бы ей фаланги пальцев. Она инстинктивно прижала кисти к груди, вжимаясь в спинку кресла, глаза её расширились, но в них плескался не страх, а ошеломленное недоумение.
— Ты с ума сошел? — выдохнула она, глядя то на мужа, то на закрытый ноутбук, который теперь выглядел как черный, безжизненный кирпич. — Там жесткий диск… Там всё… Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?
— Я сделал то, что давно надо было сделать! — Олег тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под расстегнутой курткой. Он чувствовал, как руки трясутся от адреналина, но остановиться уже не мог. Вид её испуга не успокоил его, а наоборот, раззадорил. Он наконец-то добился её внимания. Теперь она смотрела только на него.
— Это рабочий инструмент, Олег! Это собственность компании! — Голос Татьяны стал жестче, в нём появились металлические нотки. Она попыталась протянуть руку, чтобы проверить, цел ли экран, но Олег перехватил инициативу.
Он грубо схватил ноутбук со стола. Тонкий корпус скрипнул в его широкой ладони. Шнур зарядки натянулся, как струна, а затем с жалобным щелчком выскочил из разъема, мотнувшись по полу.
— Инструмент? — Олег взвесил гаджет в руке, словно оценивая его вес. — Вот где место твоему инструменту!
С размаху, вкладывая в бросок всю накопившуюся злость, он швырнул ноутбук в сторону дивана. Техника пролетела через полкомнаты, кувыркаясь в воздухе, и с глухим, тяжелым звуком приземлилась на мягкие подушки, отскочив затем на ковер. Удар был сильным, но мягкая мебель, вероятно, спасла корпус от полного разрушения. Однако для Татьяны этот полет выглядел как казнь.
Она вскочила с кресла, впервые потеряв самообладание.
— Ты больной! Ты просто неадекватный! — закричала она, порываясь бежать к дивану, чтобы спасти технику.
Но Олег преградил ей путь. Он стоял между ней и диваном, расставив ноги, как вратарь, готовый отразить любую атаку. Его взгляд метался по столу, который теперь, без светящегося экрана, казался просто свалкой макулатуры. Аккуратные стопки документов, распечатанные таблицы с цветными графиками, стикеры с напоминаниями — всё это бесило его своей упорядоченностью. У неё был порядок. У неё был план. А у него был только пустой желудок и ощущение собственной никчемности.
— А это что? — он ткнул пальцем в стопку бумаг. — Отчеты? Важные документы? Дедлайны твои?
Не давая ей ответить, он сгреб документы широким, сгребающим движением руки. Белые листы взмыли в воздух, как стая испуганных птиц. Папка с договорами полетела на пол, раскрываясь на лету и выплевывая содержимое. Олег вошел в раж. Он хватал всё, что попадалось под руку — блокноты, ручки, степлер — и швырял это в разные стороны.
Комната мгновенно превратилась в поле боя. Бумаги кружились, оседая на ковре, на диване, на телевизоре. Тяжелый дырокол с грохотом ударился о плинтус. Канцелярский стакан опрокинулся, и ручки с карандашами рассыпались веером, закатываясь под мебель.
— Вот твой порядок! — орал Олег, пиная ногой упавший на пол квартальный отчет. Лист бумаги с хрустом смялся под его грязным ботинком, на белом поле остался четкий серый след от рифленой подошвы. — Вот твоя работа! Нравится? Сиди теперь, собирай! Склеивай! Может, хоть так поймешь, что дома надо семьей заниматься, а не в бумажках рыться!
Татьяна застыла посреди этого хаоса. Она не плакала, не пыталась его остановить, не бросалась поднимать бумаги. Она стояла прямо, бледная, как мел, и смотрела на мужа так, словно видела перед собой не человека, с которым прожила семь лет, а какое-то мерзкое, склизкое насекомое, внезапно выползшее из щели. Её руки были опущены вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели.
— Ты жалок, Олег, — произнесла она тихо, но в наступившей после грохота тишине эти слова прозвучали громче любого крика. — Ты просто завистливый неудачник, который не может пережить, что я чего-то стою.
Эти слова ударили его больнее пощечины. Они попали в самую точку, в тот гнойник, который зрел внутри него последние полгода. Олег задохнулся от возмущения. Воздух застрял в горле колючим комом. Она смела его оскорблять? Посреди того бардака, который сама же спровоцировала своим равнодушием?
Его взгляд метнулся в сторону кухни. Ему нужно было что-то ещё. Что-то, что заставит её замолчать, что сотрет это выражение брезгливого превосходства с её лица. Что-то грязное, унизительное, настоящее.
— Неудачник? — прошипел он, отступая назад, к дверному проему. — Я тебе сейчас покажу, кто тут неудачник. Я тебе покажу, чего ты стоишь без своего ноутбука. Жди здесь.
Он развернулся и быстрым шагом направился на кухню, оставляя Татьяну одну среди растерзанных бумаг и опрокинутой мебели. В его голове уже созрел план финального аккорда этого вечера.
Олег ворвался на кухню, тяжело топая, будто хотел проломить пол. В голове шумело, ярость застилала глаза красной пеленой, превращая привычные очертания мебели в размытые пятна. Он чувствовал себя зверем, которого загнали в угол и тыкали палкой, и теперь этот зверь жаждал крови. Его руки сами потянулись к холодильнику. Рывок — и дверца снова распахнулась, ударившись об стену.
На средней полке стояла та самая кастрюля. Пятилитровая, эмалированная, с отколотым краем — ветеран их семейных обедов. Внутри, под крышкой, плескался вчерашний суп, который Татьяна сварила еще в воскресенье. Сейчас он был холодным, покрытым сверху белесым слоем застывшего жира. Для Олега этот суп вдруг стал символом всего, что пошло не так. Это была не еда. Это была подачка.
Он схватил кастрюлю обеими руками. Холодный металл обжег ладони, но Олег даже не поморщился.
— Таня! — заорал он так, что посуда в сушилке звякнула. — А ну иди сюда! Быстро!
В коридоре послышались шаги. Не испуганные, не бегущие, а размеренные, спокойные шаги человека, который устал удивляться. Татьяна остановилась в дверном проеме кухни. Она всё еще держала осанку, хотя лицо её было серым от напряжения. Она смотрела на мужа, сжимающего кастрюлю, как санитар смотрит на буйного пациента — с брезгливостью и осторожностью.
— Что ещё, Олег? Ты ещё не всё разбил? — спросила она ровным голосом, в котором не было ни капли тепла.
— Ты назвала меня неудачником? — Олег шагнул к ней, держа кастрюлю перед собой как щит или как орудие. — Ты думаешь, что твои деньги делают тебя лучше меня? Что раз ты сидишь за ноутбуком, то тебе не надо выполнять свои бабские обязанности?
— Обязанности? — Татьяна вскинула бровь. — Мы в двадцать первом веке, Олег. Я работаю наравне с тобой, даже больше. Почему я должна стоять у плиты вторую смену, пока ты лежишь на диване?
— Потому что ты — жена! — рявкнул он. — А я — муж! И я хочу приходить в чистый дом, где пахнет едой, а не офисом! Но раз ты у нас такая деловая, раз тебе западло подогреть мужу ужин…
Олег сделал резкое движение. Он не просто наклонил кастрюлю — он с силой, широким жестом выплеснул всё её содержимое прямо в центр кухни, между собой и Татьяной.
Тяжелая, густая масса с громким, чавкающим звуком ударилась о кафельный пол. Брызги разлетелись во все стороны. Жирная, оранжевая жижа мгновенно растеклась по светлому кафелю, забрызгав ножки стола, нижние ящики гарнитура и даже попав на джинсы Олега. Куски картошки, разваренная капуста и мясо шлепнулись в эту лужу с влажным хлюпаньем. Запах холодного, несвежего жира и специй мгновенно заполнил маленькое помещение, смешиваясь с запахом агрессии.
Татьяна инстинктивно отпрянула назад, прижав руку ко рту, чтобы сдержать рвотный позыв. Запах прокисшего, холодного бульона, смешанный с ароматом застарелого лука и специй, ударил в нос резкой, удушающей волной. Брызги жира, оранжевые и липкие, все-таки достали её — она почувствовала, как мокрые пятна расплываются на домашней футболке, а одна тяжелая, холодная капля стекает по голой лодыжке, вызывая дрожь отвращения.
Кастрюля выскользнула из рук Олега и с оглушительным грохотом упала на пол, завертевшись волчком в центре грязной лужи. Этот звук — дребезжащий, вибрирующий, словно предсмертный хрип посуды — на несколько секунд заглушил даже шум крови в ушах.
Олег стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась и опадала, как кузнечные мехи. Он смотрел на дело своих рук не с ужасом, а с каким-то болезненным, мстительным удовлетворением. Словно эта грязная, вонючая жижа на полу была доказательством его правоты, материальным воплощением того хаоса, который, как он считал, царил в их жизни по вине жены.
— Ну что, довольна? — прохрипел он, вытирая сальные руки о штаны. — Вот теперь у нас равноправие. Ты не готовишь — я не ем. Ты гадишь мне в душу — я гажу тебе на пол. Справедливо, Таня?
Татьяна медленно опустила руку. Её лицо, минуту назад искаженное испугом, вдруг разгладилось, став пугающе спокойным, почти маскообразным. Она смотрела на мужа, но в её взгляде что-то неуловимо изменилось. Исчезла та привычная усталость, исчезло раздражение, исчезло даже желание спорить. На их месте появилась холодная, отстраненная пустота. Она смотрела на Олега так, будто видела его впервые в жизни, и это зрелище вызывало у неё лишь брезгливое недоумение.
— Ты… ты вылил суп на пол, — произнесла она тихо, констатируя факт, словно пытаясь уложить это безумие в рамки нормальной логики. — Ты испортил пол, мебель… Ты понимаешь, что ты делаешь, Олег?
— Я делаю?! — взвился он, делая шаг вперед и наступая прямо в месиво из разваренной картошки и теста. Жижа хлюпнула под подошвой, но он даже не посмотрел вниз. — Это ты делаешь! Это ты меня довела! Ты думаешь, я железный? Думаешь, я буду терпеть твои выходки вечно? «Олег, отстань», «Олег, я работаю», «Олег, свари себе сам»! Да я для тебя пустое место в собственном доме!
Он навис над ней, его лицо побагровело, слюна брызгала изо рта при каждом выкрике.
— Ты хотела быть сильной и независимой? Пожалуйста! Вот тебе поле для деятельности! — он широким жестом обвел загаженную кухню. — Нравится? Это твой уровень, Таня! Ты не бизнес-леди, ты просто баба, которая не может содержать дом в порядке!
Татьяна молчала. Она чувствовала, как внутри неё обрывается последняя тонкая нить, которая всё это время удерживала их брак. Семь лет. Семь лет попыток построить семью, ипотека, планы на отпуск, совместные ужины, разговоры о будущем — всё это сейчас тонуло в луже прокисшего супа на полу их кухни. Она вдруг отчетливо поняла: перед ней не просто уставший муж. Перед ней человек, который ненавидит её за её успехи, за её самостоятельность, за то, что она посмела вырасти, пока он оставался на месте.
— Зачем ты это делаешь, Олег? — спросила она почти шепотом, и в этом вопросе было больше жалости, чем злости. — Ты же унижаешь сейчас не меня. Ты себя унижаешь.
Эти слова подействовали на него как красная тряпка на быка. Спокойствие жены бесило его куда больше, чем её крики. Ему нужна была истерика, нужны были слёзы, мольбы о прощении, признание его силы. А она стояла и смотрела на него как на нашкодившего кота.
— Закрой рот! — заорал он, срываясь на визг. — Не смей меня учить! Не смей смотреть на меня свысока! Ты думаешь, ты лучше меня, потому что тебе платят больше? Да ты никто без меня!
Он схватил со стола кухонное полотенце и швырнул его ей в лицо. Тряпка, пролетев короткое расстояние, хлестнула Татьяну по щеке и упала к её ногам, прямо в жирную лужу.
— А теперь слушай меня внимательно, — голос Олега снизился до угрожающего рычания. Он ткнул пальцем в пол. — Ты сейчас возьмешь тряпку. Встанешь на колени. И уберешь всё это. До последней капли. Чтобы кафель блестел. Поняла меня?
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только гудение холодильника и тяжелое, сиплое дыхание Олега. Он ждал. Он был уверен, что сейчас она сломается. Страх перед его агрессией, привычка сглаживать углы, желание избежать драки — что-то из этого должно было сработать. Он хотел видеть её на коленях. Это была его цель. Вернуть контроль любой ценой.
Татьяна посмотрела на грязное полотенце, плавающее в супе. Потом перевела взгляд на свои дорогие домашние брюки, на которые попали брызги. Потом подняла глаза на мужа. В её зрачках отражался тусклый свет кухонной лампы и перекошенное злобой лицо человека, которого она когда-то любила.
В этот момент в её голове щелкнул невидимый тумблер. Страх ушел. Его место заняла ледяная решимость. Она поняла, что если сейчас наклонится и поднимет эту тряпку, если выполнит этот безумный приказ, то Татьяны — той женщины, которой она себя знала — больше не будет. Останется только тень, забитое существо, которое будет вечно замаливать грехи, которых не совершала.
— Ты правда думаешь, что я буду это делать? — спросила она. Её голос больше не дрожал. Он стал твердым, как сталь.
— Будешь, — усмехнулся Олег, уверенный в своей победе. — Никуда ты не денешься. Это твой дом, твой срач и твоя обязанность. Ползай и убирай. А я пойду посмотрю телевизор, пока ты вспоминаешь своё место.
Он демонстративно отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и шагнул к выходу из кухни, поскальзываясь на жирном полу, но удерживая равновесие. Он даже не сомневался, что сейчас услышит за спиной шелест одежды опускающейся на колени женщины и звук отжимаемой тряпки. Он был пьян своей безнаказанностью.
Но звука не последовало.
Лужа растекалась, медленно захватывая новые территории, подбираясь к носкам домашних тапочек Татьяны. В воздухе повис тяжелый, тошнотворный запах застывшего жира, перебивший даже аромат ее дорогих духов. С потолка, куда, видимо, тоже долетели брызги, упала мутная капля и разбилась о кафель с едва слышным шлепком.
Олег стоял, тяжело опираясь рукой о столешницу, и смотрел на дело своих рук. В этот момент он чувствовал себя повелителем хаоса, вершителем правосудия, который наконец-то поставил зарвавшуюся бабу на место. Адреналин бурлил в крови, требуя продолжения, требуя полной капитуляции противника.
— Жри сама свои деньги, — выплюнул он, указывая дрожащим пальцем на грязное месиво под ногами. — А здесь ты будешь убирать, пока я не скажу хватит. Ползать будешь и оттирать каждый сантиметр, поняла меня? Чтобы к утру блестело!
Он ждал крика. Ждал, что она бросится на него с кулаками, или, наоборот, осядет на пол в рыданиях, умоляя простить. Ждал любой реакции, которая подтвердила бы его власть, его значимость в этом доме. Но тишина, повисшая на кухне, становилась оглушительной. Она давила на уши сильнее, чем любой скандал.
Татьяна медленно опустила руку от лица. Ее взгляд, еще минуту назад выражавший шок, теперь стал абсолютно пустым. Стеклянным. В нем не было ни обиды, ни злости, ни страха. Так смотрят на разбитую чашку, которую уже не склеить — с холодным пониманием факта. Она посмотрела на свои ноги, затем на жирную лужу, преграждающую путь, и снова на мужа.
— Ты закончил? — спросила она тихо. Голос звучал сухо, словно шелест осенней листвы.
Олег поперхнулся воздухом от такой наглости.
— Я закончу, когда ты научишься уважать мужа! — рявкнул он, но уверенности в голосе поубавилось. Что-то в её позе, в этом неестественном спокойствии пугало его до дрожи в коленях. — Тряпку в зубы взяла, живо!
Татьяна ничего не ответила. Она аккуратно, стараясь не запачкать домашние брюки, перешагнула через лужу супа. Ее нога зависла на секунду над грязным месивом, словно переступая черту, за которой возврата уже не было. Она прошла мимо Олега так близко, что он почувствовал тепло её тела, но она даже не повернула головы в его сторону. Будто он был пустым местом. Будто он был мебелью.
Она вышла в коридор, затем в гостиную. Олег, опешив от такого поворота, рванул за ней, поскальзываясь на жирном полу и едва не растянувшись во весь рост.
— Ты куда пошла? Я с тобой разговариваю! — орал он, влетая в комнату.
Татьяна уже стояла у дивана. Она взяла свою сумку, проверила наличие кошелька и документов. Затем подошла к тому месту, куда Олег швырнул ноутбук. Техника лежала на полу, раскрывшаяся, как подбитая птица. Татьяна подняла его, отряхнула от пыли, осмотрела треснувший корпус. Молча закрыла крышку и убрала компьютер в сумку. Туда же полетела зарядка, которую она выдернула из розетки резким, точным движением.
— Ты что, глухая? — Олег подскочил к ней, хватая за локоть. — Я сказал — убирать! Ты никуда не пойдешь!
Татьяна посмотрела на его руку на своем локте. Взгляд был таким ледяным, что Олег инстинктивно разжал пальцы.
— Не трогай меня, — произнесла она раздельно, чеканя каждое слово. — Никогда больше ко мне не прикасайся.
Она развернулась и пошла в прихожую. Её движения были четкими, автоматическими, лишенными суеты. Снять тапочки. Надеть ботинки. Застегнуть молнию. Взять пальто с вешалки. Она не металась, не собирала вещи в истерике, не хватала фотографии со стен. Она брала только то, что позволяло ей выжить этой ночью.
Олег стоял в дверях комнаты, тяжело дыша. До него начало доходить, что происходит нечто необратимое. Сценарий, который он выстроил в голове — где он наказывает, а она кается — рассыпался в прах.
— И куда ты намылилась на ночь глядя? — язвительно спросил он, пытаясь скрыть нарастающую панику за грубостью. — К мамочке побежишь жаловаться? Или к любовнику? Давай, вали! Кому ты нужна со своими амбициями!
Татьяна накинула пальто, поправила воротник. Она взяла с тумбочки ключи от машины. Только сейчас она посмотрела на Олега. В свете тусклой лампочки прихожей её лицо казалось высеченным из камня.
— Суп убери сам, Олег, — сказала она спокойно. — И документы мои не трогай. Я заберу остальное, когда тебя здесь не будет.
— Что значит «когда меня не будет»? — взвился он. — Это мой дом! Я здесь хозяин! Ты вернешься через час, как миленькая, когда жрать захочешь! Без меня ты — ноль! Слышишь? Ноль!
Татьяна уже не слушала. Она открыла входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропитанную запахом скандала и прокисшего супа квартиру. Она шагнула за порог, в темноту подъезда.
— Стой! — заорал Олег, бросаясь к двери, но было поздно.
Дверь захлопнулась прямо перед его носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел, подводящий жирную черту под семью годами брака.
Олег остался стоять в полумраке прихожей. Он прислушивался к звукам за дверью. Стук каблуков. Вызов лифта. Гул мотора, открывающиеся и закрывающиеся двери кабины. Потом стало тихо.
— Ну и вали! — заорал он в закрытую дверь, ударяя по ней кулаком. — Катись к черту! Посмотрим, как ты запоешь завтра! Приползешь прощения просить!
Он развернулся и побрел обратно на кухню. Ноги гудели, руки тряслись. В квартире стало невыносимо пусто. Эта пустота давила на плечи, сжимала виски. Он зашел на кухню и остановился.
Посреди пола расплывалась огромная, уродливая лужа супа. Капустный лист прилип к ножке стула. Запах стал просто невыносимым — кислым, тяжелым, затхлым. Олег посмотрел на пустой стол, на грязную кастрюлю, валяющуюся в углу, на свои руки, покрытые жирными брызгами.
Никто не будет это убирать. Никто не скажет ему, что он прав. Никто не придет.
Он пнул ножку стола, но боли почти не почувствовал. Злость уходила, оставляя место липкому, холодному страху и осознанию того, что он только что собственными руками уничтожил свою жизнь. Но признаться в этом самому себе он не мог.
— Стерва, — прошептал он в пустоту, глядя на лужу. — Какая же ты стерва.
Олег сел на табуретку, прямо в верхней одежде и ботинках, и уставился в одну точку, слушая, как гудит холодильник в пустой, разгромленной квартире…
