Есть такая порода женщин — они никогда не скажут тебе в лицо, что ты им не нравишься. Они будут улыбаться за столом, подкладывать тебе салат и говорить «кушай-кушай, доченька», а потом, стоит тебе отвернуться, начнут по капле, методично, как вода точит камень, объяснять твоему мужу, что ты ему не пара.
Валентина Степановна была именно такой женщиной.
Я поняла это не сразу. Поначалу казалось — ну, строгая, ну, требовательная. Мать троих сыновей, вырастила одна, без мужа, всю жизнь крутилась. Таким женщинам позволительно иметь характер. Я была готова терпеть характер. Я не была готова к тому, во что это всё превратится.
Мы с Митей расписались в конце августа — тихо, без платья и фаты, без ресторана и криков «горько». Пришли в ЗАГС вдвоём, взяли двух случайных свидетелей прямо у дверей — молодого парня, который курил на крыльце, и пожилую женщину, ожидавшую автобуса неподалёку. Расписались, поставили подписи, получили свидетельство и пошли есть пиццу в кафе через дорогу.
— Ты не жалеешь? — спросил Митя, глядя на меня поверх бокала с лимонадом.
— О чём?
— Что без платья. Без всего этого.
Я посмотрела на своё простое летнее платье в мелкий цветочек, на его выглаженную рубашку, на наши руки, лежащие на столе рядом — почти касающиеся.
— Нет, — сказала я честно. — Мне не нужен праздник. Мне нужна квартира.
Он засмеялся и накрыл мою руку своей.
Квартира — это была наша мечта, наша общая цель, наш совместный проект. Мы оба понимали: свадьба — это один день, а жильё — это жизнь. И пока мы откладывали деньги на первоначальный взнос, нам предстояло жить у его матери. Митя сказал, что это ненадолго. Что мать — нормальная женщина. Что она рада нас принять.
Я поверила.
Квартира у Валентины Степановны была трёхкомнатная, в старом кирпичном доме, с высокими потолками и скрипучим паркетом, который предательски выдавал каждый твой шаг. Мы с Митей заняли самую маленькую комнату — бывшую детскую, где ещё стоял его письменный стол и на полке пылились учебники за десятый класс.
Первый месяц прошёл почти гладко. Свекровь кормила нас ужинами, интересовалась, как дела на работе, показывала мне, где что лежит на кухне. Я старалась: мыла посуду сразу после себя, не разбрасывала вещи, спрашивала разрешения, прежде чем что-то переставить.
Потом началось.
Сначала маленькое. Незначительное.
— Кашу ты как-то странно варишь, — говорила Валентина Степановна, заглядывая в кастрюлю. — Мы всегда на воде делали. На молоке — это слишком жирно.
— Хорошо, буду на воде.
— И соли многовато кладёшь.
— Поняла, буду меньше.
— А почему полотенце в ванной не на той вешалке висит? Я же говорила — левая для гостей, правая для своих.
— Извините, забыла.
Я не обижалась. Рассказывала себе, что это просто привычки пожилого человека, что у каждой хозяйки свои правила, что это временно. Я умею терпеть. Я умею подстраиваться.
Но потом начался второй слой.
— Митенька, — слышала я через стену по вечерам, когда свекровь заходила к нему в комнату, пока я была в ванной, — ты не думаешь, что Наташа слишком много времени проводит со своими подругами? Замужняя женщина должна быть дома.
— Мама, она два раза в месяц встречается с девочками.
— Вот именно. Два раза в месяц её нет дома. А дом требует внимания.
Или другое:
— Я не хочу ничего плохого сказать, но она очень мало ест. Смотришь на неё — худющая. Разве так можно? Женщина должна быть здоровой.
— Мам, она нормальная.
— Нормальная… Ты просто не замечаешь.
Митя пересказывал мне эти разговоры сам — он тогда ещё не понимал, что делает этого не стоило. Думал, что смешно, что мать брюзжит по-стариковски и ничего в этом серьёзного нет. Он смеялся. Я — улыбалась в ответ, хотя каждое слово оседало где-то внутри, как тихий осадок на дне стакана.
Потом он перестал мне рассказывать. Но это не значило, что разговоры прекратились.
Работала я в небольшой редакции — делала макеты для рекламного каталога. Работа монотонная, но я любила её за предсказуемость: пришла, сделала, ушла. День за днём. В тот вторник что-то пошло не так с программой — сервер лёг ещё до обеда, и начальник отпустил нас пораньше.
Я не предупредила Митю. Он работал до вечера, свекровь должна была быть дома — она никуда особо не ходила по будням. Я думала: куплю что-нибудь к ужину, зайду тихонько, может, успею немного поработать над своим любимым проектом — я тогда делала иллюстрации для детской книжки, просто для души.
Дверь открыла своим ключом. В прихожей тихо сняла сапоги. Скрипучий паркет — враг внезапных появлений, но я знала его слабые места и шла по краю, вдоль стены.
С кухни доносились голоса. Митя — он пришёл раньше обычного, значит, тоже отпустили. И мать.
Я остановилась.
Не потому что хотела подслушивать. Просто что-то в интонации свекрови — этот особый, доверительный, вкрадчивый тон, который она включала, когда считала, что их никто не слышит, — заставило меня замереть у стены.
— Митенька, я хочу, чтобы ты меня выслушал. По-взрослому. Как мужчина.
— Мама, давай не сейчас.
— Нет, сейчас. Потому что потом будет поздно. — Пауза. Звук чайника. — Я твою Наташу не обижаю. Я просто вижу то, что ты не видишь. Ты влюблён — это слепит.
— Я не влюблён, я женат.
— Вот именно. И это серьёзно. Именно поэтому я говорю. — Ещё пауза. Я слышала, как она ставит чашки. — Она не твоя пара, Митя. Я это говорю не потому что злая. Я говорю потому что люблю тебя.
— Мама…
— Послушай. У неё нет хватки. Нет стержня. Она мягкая, как тряпочка. Такие женщины в трудную минуту не держат семью.
— Она прекрасно держит себя.
— Держит! — Голос свекрови стал острее. — Ты посмотри на неё. Она же тростинка. Дунешь — переломится. Я не придираюсь, я дело говорю. Ты её ноги видел? На таких не женятся! Ни бёдер, ни ничего. Какие дети? Что она родит? Кого она выносит такими ногами — пёрышко, а не женщина. Мне внуки нужны, Митя. Крепкие, здоровые. А от такой что будет?
Тишина.
Долгая.
Я стояла у стены и смотрела на своё отражение в тёмном экране телефона, который держала в руке. Худые ноги. Крепкие внуки. Пёрышко.
Мне не было больно. Это странно, но мне не было больно — было что-то другое. Холодное и очень ясное. Как когда долго смотришь на яркий свет, а потом отводишь взгляд и всё вдруг становится чётким и резким — каждый контур, каждая тень.
Я развернулась. Тихо, вдоль стены, вышла в прихожей. Надела сапоги. Закрыла дверь так осторожно, что замок щёлкнул еле слышно.
Вышла на улицу. Постояла минуту. Потом достала телефон и начала смотреть объявления об аренде квартир.
На следующее утро я отпросилась с работы — сказала, что плохо себя чувствую, что нужно к врачу. Это не было ложью: я и правда чувствовала что-то вроде озноба — не температурного, а внутреннего.
Я объехала три варианта. Первый не подошёл — окна во двор-колодец, в котором не было солнца. Второй — хозяйка попалась нервная, смотрела на меня подозрительно и спрашивала, есть ли муж, как будто незамужним женщинам квартиры не сдают. Третий — маленькая, на четвёртом этаже, с окном на тихую улицу с липами. Светлая. Тёплая. Чистая.
Я сказала: беру.
Хозяин — пожилой мужчина с аккуратными усами — спросил, когда собираюсь въехать.
— Завтра, — сказала я.
Он удивился, но возражать не стал.
Вечером я вернулась к свекрови. Митя был дома. Ужинали почти молча — он смотрел в тарелку, Валентина Степановна была непривычно тихой. Я улыбалась, отвечала на вопросы, попросила добавки. После ужина мы с Митей пошли к себе в комнату.
— Ты сегодня странная, — сказал он.
— Всё хорошо, — ответила я. — Просто устала.
Я не стала говорить ему ничего в тот вечер. Ночью, пока он спал, я аккуратно собрала вещи — не всё, только самое нужное. Одежду, документы, ноутбук, папку с рисунками. Сложила в две сумки и поставила их у двери изнутри.
Утром, когда Митя ушёл на работу, я позвала свекровь в прихожую.
— Валентина Степановна, я съезжаю. Спасибо за гостеприимство.
Она смотрела на сумки. Потом на меня.
— То есть как — съезжаешь?
— Вот так. Снимаю квартиру. Переезжаю сегодня.
— Митя знает?
— Узнает.
Она набрала воздух — явно для длинной речи. Но я уже открывала дверь.
Митя позвонил в обед. Потом ещё раз. Потом написал. Я ответила на третье сообщение:
«Я в порядке. Позвони вечером, поговорим».
Он позвонил в семь. Голос — тревожный, чуть сердитый, растерянный.
— Наташа, что происходит? Мать сказала, ты просто взяла вещи и ушла. Ты где?
— На новом месте. Я сняла квартиру.
— Когда? Почему ты мне ничего не сказала?
— Потому что хотела сначала найти. А потом уже говорить.
— Но зачем? Что случилось?
Я помолчала секунду.
— Позавчера я пришла домой раньше обычного. Вы с мамой были на кухне. Я всё слышала, Митя.
Долгая пауза.
— Наташа…
— Не надо. Я не обижаюсь на неё. Она говорит что думает — это, в каком-то смысле, честно. Но последнее — про ноги, про бёдра, про то, что я не смогу родить нормальных детей — это уже совсем. Это уже, Митя, совсем другой разговор.
— Она просто…
— Она просто так думает. Я понимаю. И я не прошу тебя выбирать между мной и мамой. Я прошу об одном: в дом к ней я больше не вернусь. Ни ногой. Если ты хочешь, чтобы мы жили вместе — приезжай. Адрес пришлю.
Он молчал долго. Я слышала его дыхание в трубке.
— Дай мне время, — сказал он наконец.
— Хорошо, — сказала я. — Я никуда не тороплюсь.
Истерика у Валентины Степановны была, говорят, знатная. Митя рассказал потом — скупо, коротко, явно не желая вдаваться в детали. Мать кричала, что я его разрушаю, что я эгоистка, что я специально это подстроила, чтобы оторвать сына от семьи. Что если он уйдёт — пусть не возвращается.
Он позвонил мне через три дня.
— Я еду.
— Куда? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— К тебе.
Он приехал с одним большим чемоданом и пакетом с едой — купил по дороге. Поставил чемодан у двери, оглядел квартиру. Окно с липами. Скромная мебель. Мой ноутбук на столе с открытыми иллюстрациями.
— Уютно, — сказал он.
— Садись, — сказала я. — Я чайник поставлю.
Мы сидели на маленькой кухне и пили чай, и я смотрела на него — как он держит чашку двумя руками, как смотрит в окно, как молчит. Он не извинялся за мать. Я не требовала. Есть вещи, за которые люди не извиняются, потому что они не виноваты — но они делают выбор. И выбор важнее слов.
— Мы справимся с ипотекой? — спросил он.
— Справимся, — сказала я. — Будем откладывать так же, просто теперь часть будет уходить на аренду.
— Дольше получится.
— Ничего. Зато спокойно.
Он кивнул. Взял мою руку. Мы снова сидели рядом — как тогда, в кафе напротив ЗАГСа, после пиццы и лимонада.
Первое время Валентина Степановна периодически звонила — то Мите, то, как ни странно, мне. Разговоры были тяжёлые, с недомолвками и тихими обвинениями. Я отвечала спокойно. Не грубила. Не оправдывалась. Просто говорила: мы живём отдельно, приезжайте в гости, когда захотите, мы рады.
Постепенно она смирилась. Или сделала вид. В семьях иногда это одно и то же.
Ипотеку мы взяли через год с небольшим. Новостройка на краю города — пахло штукатуркой и свежим деревом, паркет ещё не успел стать скрипучим. Мы сами красили стены — я выбрала светло-песочный для гостиной и приглушённый зелёный для будущей детской.
Митя стоял с валиком в руках и смотрел на зелёную стену.
— Ты уверена насчёт цвета?
— Абсолютно.
— А если мальчик?
— Мальчики тоже могут жить в зелёной комнате.
— А если двое?
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня — с этой своей полуулыбкой, которую я знаю уже столько лет, которую я люблю больше всего на свете.
— Тогда они оба будут жить в зелёной комнате, — сказала я. — Пусть делят.
Мальчики у нас появились с разницей почти в два года. Первый — Серёжка — крупный, горластый, с тёмными глазами, как у Митиного деда на фотографии в рамке. Второй — Павлик — поменьше был при рождении, но навёрстывал стремительно, так что к полугоду уже обгонял старшего брата по аппетиту и децибелам.
Оба здоровые. Оба крепкие. Оба орут так, что соседи стучат в стену — но беззлобно, и иногда даже угощают конфетами «для мальчишек».
Валентина Степановна приехала смотреть на первого внука через неделю после выписки. Стояла в прихожей с пакетом — там было что-то вязаное, голубое, тёплое. Смотрела на Серёжку, которого я держала на руках.
— Крепкий, — сказала она после долгой паузы.
— Очень, — согласилась я.
Она перевела взгляд на меня. Что-то в её лице дрогнуло — не извинение, нет. Просто признание. Тихое, почти незаметное.
— Дай подержать, — сказала она.
Я дала.
Я никогда не забуду тот вторник. Скрипучий паркет. Голос свекрови с кухни. Ты её ноги видел? На таких не женятся. Холодное стекло телефона в руке. Объявления об аренде на экране.
Иногда люди думают, что бегство — это слабость. Что если уходишь — значит, не смогла справиться. Не выстояла. Сломалась.
Я думаю иначе.
Иногда уйти — это единственный способ остаться собой. Не позволить, чтобы тебя переписали, переформатировали, убедили, что ты не такая, не та, не для него. Что твои ноги, твои бёдра, твои кости решают, какой ты будешь матерью.
Я ушла — и этим сохранила нас. Всех четверых.
Серёжка сейчас тащит за собой по полу деревянную лошадь на верёвочке и смеётся — громко, на весь коридор. Павлик спит в зелёной комнате, раскинув руки, как морская звезда. Митя пришёл с работы и сидит на кухне, ест суп и читает что-то в телефоне.
Паркет у нас тоже скрипит — мы давно собираемся починить, но всё руки не доходят. Зато теперь, когда кто-то приходит, я слышу. И знаю — свои.
