— Подними чашку. Живо.
Дмитрий не кричал. Он произнёс это тем же ровным, лишенным эмоций тоном, каким обычно диктовал список покупок или комментировал новости по телевизору. Но в этом спокойствии было что-то механическое, от чего у Ольги мгновенно пересохло в горле. Кусок бутерброда с сыром встал поперек пищевода.
Она послушно оторвала фарфоровое донышко от поверхности стола. Дмитрий тут же, словно коршун, спикировал на освободившееся место. В его руке, возникшей будто из воздуха, уже была зажата салфетка из микрофибры. Быстрым, круговым движением он стер невидимый глазу след от конденсата и тут же проверил результат, наклонив голову так, чтобы свет от люстры бликовал на лакированной поверхности.
— Я же просил, — проговорил он, брезгливо разглядывая микрофибру, словно на ней остались следы радиоактивного распада. — Подставки. Пробковые подставки, Оля. Они лежат в тубусе, в тридцати сантиметрах от твоей правой руки. Неужели твоему мозгу так сложно выстроить логическую цепочку: чашка — горячее — лак — испорченная столешница?
— Дима, она сухая, — тихо возразила Ольга, стараясь не делать резких движений. — Я вытерла дно, прежде чем поставить.
— Влага есть всегда. Это физика. А это — итальянский орех, — он постучал костяшкой пальца по столу. — Этот стол стоит больше, чем всё имущество твоих родителей вместе взятое. Но тебе плевать. Ты привыкла есть на клеенке, которую протирают раз в неделю протухшей тряпкой.
Ольга опустила глаза в тарелку. Аппетит исчез, испарился, вытравленный запахом дорогого полироля, который витал в кухне вместо аромата еды. Эта кухня больше напоминала операционную в частной клинике, чем место, где люди завтракают и ужинают. Хромированные поверхности холодильника сияли холодной сталью, нигде не было ни магнитика, ни забытой записки, ни лишней баночки. Все было спрятано, убрано, закатано в идеальный порядок.
Дмитрий не ел. Он вообще редко ел в её присутствии, словно сам процесс поглощения пищи был для него чем-то грязным, постыдным. Он стоял у столешницы из искусственного камня, скрестив руки на груди, и наблюдал. Это был взгляд надзирателя в тюремной столовой. Он следил за траекторией вилки, за тем, как Ольга откусывает хлеб, и казалось, мысленно просчитывал аэродинамику каждой крошки, которая могла упасть на его драгоценный керамогранит.
— Не кроши, — процедил он, когда микроскопическая частичка хлебной корки всё же спланировала на стол.
Ольга дернулась, чтобы смахнуть крошку в ладонь, но Дмитрий перехватил её руку. Его пальцы были сухими и жесткими.
— Не размазывай. Ты вотрешь жир в поры дерева.
Он достал из ящика под столешницей маленький ручной пылесос, который держал специально для таких случаев. Жужжание прибора в тишине квартиры прозвучало как бормашина стоматолога. Дмитрий аккуратно, с хирургической точностью засосал крошку, выключил прибор и вернул его на базу.
— Спасибо, — выдавила Ольга. Слово застряло на языке, как и недоеденный хлеб.
— Не за что. Просто ешь аккуратнее. Или ешь над раковиной, если не умеешь пользоваться приборами, — он прошел к окну и провел пальцем по подоконнику, проверяя наличие пыли. — Кстати, я заметил, что в ванной на твоей полке опять хаос.
Ольге была выделена одна полка. Самая нижняя, в узком пенале. Верхние три занимали его кремы, лосьоны, триммеры и стопки белоснежных полотенец, сложенных по линейке. Её тюбики и баночки должны были стоять строго этикетками вперед, по росту.
— Я опаздывала утром, — попыталась оправдаться она. — Наверное, просто бросила крем и не поправила.
— «Бросила», — передразнил Дмитрий, поворачиваясь к ней всем корпусом. Его лицо исказила гримаса отвращения. — Вот в этом ты вся. Бросила, кинула, забыла. Ты живешь здесь уже два года, Оля, но ведешь себя как варвар в музее. Ты не понимаешь, что порядок — это не прихоть. Это структура жизни. Это уважение к пространству, которое тебя приняло.
Он подошел ближе, нависая над ней. От него пахло дорогим кондиционером для белья и антисептиком.
— Я выделил тебе целую полку. Тридцать квадратных сантиметров. Неужели так сложно поддерживать порядок на таком крошечном пятачке? Или твоя натура требует превращать любое пространство вокруг себя в свинарник?
Ольга отодвинула тарелку. Звук фарфора о дерево заставил Дмитрия поморщиться.
— Я просто поставила крем не той стороной, Дима. Не надо делать из этого трагедию.
— Трагедия — это то, что я вынужден каждый вечер ходить за тобой с тряпкой, — холодно отрезал он. — Вчера я нашел твой волос на диване в гостиной. Длинный, черный волос на бежевой алькантаре. Ты хоть представляешь, как сложно чистить алькантару? Я запретил тебе садиться на этот диван в домашней одежде.
— Я была в чистых джинсах!
— Ты была в одежде, в которой сидела, возможно, где угодно. В метро, на лавке, в кафе. А потом ты принесла эту уличную грязь на мой диван. Мой, Оля. Не наш. Не забывай об этом.
Он взял со стола пульт от кондиционера и поправил его положение, выравнивая строго параллельно краю стола.
— Доедай быстрее. Мне нужно протереть пол. Ты своими тапочками снова натащила пыль из коридора. И не забудь вымыть тарелку. Сразу же. И вытереть насухо. Я не хочу видеть разводы на сушилке.
Ольга смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает дрожать тугая, горячая пружина. Она видела не мужа. Она видела робота, функцию, запрограммированную на уничтожение всего живого ради сохранения мертвого порядка. Она была для него не женщиной, а досадной ошибкой в коде, вирусом, который он терпел только потому, что ему, видимо, нужен был кто-то, кого можно бесконечно исправлять и дезинфицировать.
— Я не голодна, — сказала она, вставая. Стул скрипнул. Дмитрий дернулся, глядя на ножки стула — нет ли на них царапин.
— Тогда убери за собой. И проверь, не накрошила ли ты на пол. Я буду в кабинете.
Он развернулся и вышел, даже не взглянув на неё. Только на ходу поправил картину в коридоре, сдвинувшуюся на миллиметр. Ольга осталась одна в сияющей, стерильной кухне, где даже воздух казался отфильтрованным от любых признаков человеческого тепла. Она посмотрела на недоеденный бутерброд, потом на идеально чистую раковину. И поняла, что если сейчас включит воду, то звук льющейся струи покажется ей звуком тюремной сирены.
В спальне царил тот же безжизненный полумрак, что и во всей квартире. Тяжелые шторы «блэкаут» поглощали уличный шум, создавая иллюзию бункера. Ольга открыла шкаф-купе. Дверца скользнула по рельсам бесшумно, как нож по маслу — Дмитрий смазывал механизмы раз в месяц специальным силиконом.
Внутри шкафа существовала жесткая кастовая система. Слева, в просторной секции, висели его костюмы. Каждый — в индивидуальном чехле, на строго определенном расстоянии друг от друга, чтобы ткань «дышала». Справа, в узком отделении, жались её вещи. Свитера, джинсы, пара платьев — всё было спрессовано в плотный, разноцветный ком. Ей не разрешалось занимать больше места. «Оптимизация пространства», — называл это Дмитрий.
Ольга вытащила из дальнего угла чемодан. Он был легким, на колесиках, купленным ещё до свадьбы. Она с грохотом опустила его на пол. Звук удара пластика о ламинат прозвучал как выстрел. Она ждала крика, топота, но в коридоре было тихо.
Она начала сгребать вещи. Не складывать, как требовал он — по методу Мари Кондо, в трубочки, — а просто сгребать. Кофты летели в чемодан вперемешку с бельем, носки путались в рукавах блузок. Это был её маленький, жалкий бунт. Хаос, который она наконец-то могла себе позволить.
— Осторожнее с паркетом. Колесики могут оставить царапины.
Дмитрий стоял в дверях. Он не выглядел расстроенным. Не было ни удивления, ни вопроса «Что ты делаешь?». Он стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдал за процессом с видом таможенника, досматривающего подозрительный багаж.
— Я ухожу, Дима, — сказала Ольга, не оборачиваясь. Руки у неё дрожали, и она с трудом застегивала молнию на косметичке.
— Я вижу, — спокойно ответил он. — Это логичное завершение. Твое пребывание здесь всегда носило временный характер. Ты просто не вписываешься в экосистему этого дома.
Ольга замерла с джинсами в руках.
— Экосистему? — переспросила она, медленно поворачиваясь к нему. — Ты называешь этот концлагерь экосистемой?
Дмитрий проигнорировал выпад. Его взгляд был прикован к вешалке, которую она только что сняла с перекладины вместе с блузкой.
— Стой, — его голос стал твердым, как металл. — Блузку забирай. А вешалку верни.
— Что? — Ольга опешила. — Это просто плечики, Дима!
— Это не «просто плечики». Это вешалка из канадского кедра, с антискользящим покрытием. Набор из десяти штук стоит сто пятьдесят евро. Я покупал их для своих рубашек, но позволил тебе пользоваться двумя, потому что твои пластиковые уродцы портили вид шкафа.
Он подошел, аккуратно снял блузку с вешалки, бросил тряпку Ольге (именно так, как тряпку), а вешалку повесил обратно, выверив расстояние до соседней.
— Продолжай, — кивнул он. — Только, пожалуйста, без мародерства. Забирай только то, что принадлежит тебе. То есть то, с чем ты пришла.
Ольга почувствовала, как к лицу прилила кровь. Унижение было настолько мелочным, настолько детальным, что от него тошнило.
— Ты считаешь вешалки? Серьезно?
— Я считаю деньги, Ольга. И порядок. Кстати, этот чемодан… — он прищурился. — Мы покупали его, когда летали в Турцию в прошлом году.
— Это мой чемодан! — выкрикнула она, прижимая крышку. — Мой старый порвался, и мы купили этот!
— Мы купили его на мои мили «Аэрофлота» и доплатили с моей карты, — холодно напомнил Дмитрий. — Технически, это мое имущество. Но так и быть, я не мелочный. Забирай. Считай это выходным пособием. Тем более, он уже наверняка провонял твоими духами, а я не переношу этот сладкий, дешевый запах.
Ольга молча швырнула джинсы в чемодан. Ей хотелось ударить его. Разбить его идеальное лицо, разбить зеркала шкафа-купе, перевернуть всё вверх дном. Но она знала, что именно этого он и ждет. Любая эмоция, любой срыв станут доказательством её «неадекватности» и его правоты.
— Какой же ты… — прошептала она, запихивая скомканное платье.
— Какой? Рациональный? Чистоплотный? — подсказал Дмитрий. Он подошел к её полке — той самой, единственной, где лежали её вещи. Теперь она была пуста. Лишь в углу сиротливо белело пятнышко пыли.
Дмитрий провел пальцем по пустой полке и поморщился.
— Ты посмотри на это. Пыль. Ворс от одежды. Ты даже уйти нормально не можешь, чтобы не оставить после себя свинарник.
Он посмотрел на неё с искренним укором.
— Оля, когда закончишь паковать свое тряпье, будь добра, возьми спиртовую салфетку и протри полку. Я хочу, чтобы завтра утром здесь было чисто. Я планирую переложить сюда зимние свитера, и мне не нужно, чтобы они соприкасались с… твоей аурой хаоса.
Ольга смотрела на него и видела, как он сканирует её кучу одежды. В его взгляде читалась насмешка. Её вещи — синтетика, распродажи, масс-маркет — на фоне его интерьера, его костюмов из итальянской шерсти, его «канадского кедра» выглядели мусором. И он всем своим видом показывал: ты и есть этот мусор. Ты — временное загрязнение, которое наконец-то самоликвидируется.
— Ты больной, — сказала она, застегивая чемодан. Замок заело, и ей пришлось дернуть его с силой. — Ты просто психопат, помешанный на вещах.
— Я просто человек, который ценит качество жизни, — пожал плечами Дмитрий. — А ты… Ты так и не научилась соответствовать уровню. Посмотри на свои вещи. Это же сэконд-хэнд, даже если куплено новым. Как ты собиралась жить со мной, если твой потолок — это квартира с бабушкиным ремонтом?
Он отошел к двери, чтобы не мешать ей выкатывать чемодан, но при этом внимательно следил за тем, чтобы она не задела колесом угол стены.
— Протри полку, Ольга. Я серьезно. Не заставляй меня делать это за тебя. Это вопрос элементарной гигиены.
Ольга выпрямилась. Внутри неё что-то щелкнуло. Страх перед его замечаниями исчез, уступив место ледяной ярости. Она посмотрела на пустую полку, потом на Дмитрия, потом снова на полку. И медленно, демонстративно вытерла пыль рукавом своей кофты, которую держала в руках.
— Так пойдет? — спросила она, бросая кофту в сумку.
У Дмитрия дернулся глаз. Это было кощунство. Она размазала грязь, вместо того чтобы удалить её.
— Ты безнадежна, — выдохнул он. — Убирайся. Просто убирайся, пока ты не заразила здесь всё своей убогостью.
Ольга тащила чемодан по длинному коридору. Колесики, несмотря на резиновое покрытие, издавали на стыках ламината глухой, раздражающий перестук. Для Дмитрия этот звук был подобен скрежету гвоздя по стеклу. Он шел следом, не помогая, но контролируя процесс, словно конвоир, сопровождающий опасного преступника к выходу из зоны строгого режима.
В прихожей она остановилась, чтобы надеть ботинки. Дыхание сбилось, руки тряслись так, что она никак не могла попасть ногой в обувь. Дмитрий возвышался над ней, прислонившись спиной к зеркальному шкафу-купе. В его позе сквозило высокомерное терпение человека, наблюдающего за возней неразумного насекомого.
— Ты хоть понимаешь, куда ты идешь? — спросил он, и в его голосе прозвучала не забота, а брезгливая насмешка. — Ты выходишь из зоны комфорта класса «люкс» прямиком в канализацию. У тебя нет плана. У тебя нет накоплений. Ты привыкла к теплым полам, к фильтрованной воде, к ортопедическому матрасу за двести тысяч.
Ольга зашнуровала ботинок, чувствуя, как внутри закипает лава. Она выпрямилась, глядя на свое отражение в зеркале — растрепанная, с красными пятнами на щеках, в дешевой куртке, которая так нелепо смотрелась на фоне венецианской штукатурки.
— Я привыкла к тому, что меня не считают грязью, Дима, — тихо ответила она. — До встречи с тобой.
— Грязью? — Дмитрий фыркнул, аккуратно поправляя манжету домашней рубашки. — Я пытался привить тебе вкус. Я пытался вытащить из тебя эту провинциальную тягу к захламлению. Но ты права, гены пальцем не раздавишь. Ты рвешься туда, где тебе место. В мир пыли, дешевых продуктов и липких перил. Ты думаешь, там свобода? Там бардак. А бардак — это признак разложения ума.
Он шагнул к ней, нарушая её личное пространство, и понизил голос до вкрадчивого шепота:
— Ты вернешься через неделю. Приползешь, когда поймешь, что твоей зарплаты хватает только на «Доширак» и съемную конуру с тараканами где-нибудь в Бирюлево. И я, возможно, пущу тебя обратно. Но только после карантина и полной санобработки.
И тут плотину прорвало. Последняя капля упала на раскаленный камень её терпения. Ольга отпустила ручку чемодана. Чемодан качнулся и, наконец, упал плашмя, громко ударившись о пол. Дмитрий дернулся, глядя на ламинат с ужасом, но Ольга уже не дала ему открыть рот.
— Ты каждый день тычешь мне, что я живу здесь из милости! Запрещаешь приглашать подруг, потому что они топчут твой паркет! Я лучше буду снимать койку в хостеле, чем терпеть твои унижения! Я ухожу туда, где я буду человеком, а не бедным родственником!
— Никуда ты не пойдёшь! И хватит ерунду нести!
— Помнишь мой день рождения? Помнишь? Я хотела позвать Ленку и Машу, просто выпить вина. А ты устроил допрос: сменят ли они обувь? Не прольют ли они каберне на диван? Ты заставил меня встречаться с ними в кафе, потому что твой дом — это не место для людей, это мавзолей для твоих комплексов!
— Я берегу имущество! — рявкнул Дмитрий, теряя самообладание. — Это стоит денег!
— Плевать я хотела на твои деньги! — перебила его Ольга. — Я ненавижу твой паркет! Я ненавижу твои белые стены, на которые нельзя даже дышать! Я ненавижу этот музей, где экспонаты важнее посетителей! Ты же не мужа изображаешь, ты изображаешь музейного смотрителя, который бегает с указкой и бьет по рукам!
Она схватила свою сумку, сжав ручки так, что побелели костяшки пальцев.
— Повторюсь: я лучше буду снимать койку в хостеле, чем терпеть твои унижения! — прокричала она главную фразу, которая крутилась у неё в голове последние полгода. — Я буду спать на продавленном матрасе, я буду мыться в общем душе с ржавой водой, но там я буду собой! Я ухожу туда, где я буду человеком, а не бедным родственником, которому позволяют жить на коврике у двери, пока он не линяет!
Дмитрий смотрел на неё с искренним изумлением. Казалось, он впервые увидел в ней живого человека, а не функцию по генерации пыли. Но в его глазах не было раскаяния. В них был холодный расчет.
— Ты истеричка, — констатировал он сухо. — Ты сейчас кричишь не потому, что я плохой. А потому, что ты слабая. Ты не тянешь этот уровень. Тебе проще жить в свинарнике, чем соответствовать высоким стандартам.
— Стандартам? — Ольга горько рассмеялась. Смех вышел страшным, лающим. — Это не стандарты, Дима. Это диагноз. Ты болен. Ты любишь вещи больше, чем людей. Если бы у тебя был выбор: спасти из пожара меня или твой итальянский комод, ты бы вынес комод. Потому что комод не спорит, не ест и не оставляет волос на подушке.
Она резко наклонилась, подхватила чемодан и рывком поставила его на колеса.
— Ты прав в одном. Я не соответствую. Я живая. А здесь, — она обвела рукой стерильное пространство прихожей, где даже обувная ложка висела строго вертикально, — здесь всё мертвое. И ты тоже мертвый, Дима. Ты просто дорогой манекен в дорогом интерьере.
— Закончила? — ледяным тоном спросил Дмитрий. Его лицо снова стало непроницаемой маской. — Если твое выступление окончено, освободи помещение. Ты тратишь мое время. У меня по графику проветривание.
— О да, проветри, — кивнула Ольга, взявшись за ручку входной двери. — Проветри хорошенько. Выветри запах жизни. Пусть останется только запах хлорки и твоего одиночества.
Она нажала на ручку. Тяжелая стальная дверь подалась мягко и бесшумно. В квартиру ворвался запах подъезда — смесь табака, старой краски и жареной картошки. Для Ольги сейчас этот запах был слаще аромата французских духов. Это был запах реальности.
Дмитрий не шелохнулся. Он стоял, скрестив руки, и смотрел, как она переступает порог. Между ними пролегла невидимая черта — граница между стерильным адом и грязной, но живой свободой.
— Ключи, — коротко бросил он ей в спину. — Положи на тумбочку. Не хочу, чтобы ты передавала их из рук в руки. Мало ли, что у тебя на ладонях.
Ольга замерла на секунду. Ей хотелось швырнуть связку в его идеальное зеркало. Разбить это стекло, чтобы он увидел себя в осколках — искаженного, раздробленного, уродливого. Но она сдержалась. Это было бы слишком просто. Слишком эмоционально. А он не заслуживал её эмоций.
Она достала ключи, аккуратно, с демонстративной медлительностью положила их на край лакированной консоли. Металл звякнул о дерево.
— Не поцарапай, — автоматически дернулся Дмитрий.
— Прощай, — сказала Ольга и шагнула в подъезд.
Она не оглянулась. Она знала, что он сейчас не смотрит ей вслед. Она знала, что он уже смотрит на то место, где стояли её ботинки, оценивая масштаб загрязнения. Ей оставалось только захлопнуть дверь, отрезая себя от этого золотого склепа навсегда.
Дверь закрылась без хлопка. Мягко, с едва слышным щелчком дорогого магнитного замка. Дмитрий стоял неподвижно еще несколько секунд, прислушиваясь к звукам на лестничной площадке. Гул лифта, шаги, удаляющийся стук колесиков чемодана по кафелю подъезда. И наконец — тишина.
Но это была не та тишина, которая пугает пустотой. Для Дмитрия это был звук выздоровления. Словно после долгой, изматывающей болезни у него наконец упала температура. Он сделал глубокий вдох. Воздух все еще хранил нотки её дешевого дезодоранта и уличной пыли, ворвавшейся при открытии двери, но системы вентиляции уже начали свою работу, прогоняя чужеродные запахи через угольные фильтры.
Он не чувствовал горя. Не было ни обиды, ни злости, ни тем более желания догнать и вернуть. Было лишь огромное, всепоглощающее чувство облегчения, граничащее с эйфорией. Опухоль удалена. Организм квартиры спасен.
Дмитрий перевел взгляд на консоль. Связка ключей лежала на лакированной поверхности темным, грязным пятном. Она держала их в руках. Руки, которые касались поручней в метро, кнопок лифта, денег.
— Ну что ж, — произнес он вслух. Его голос звучал твердо и спокойно. — Приступим к ликвидации последствий.
Он не пошел в спальню рыдать в подушку. Он пошел в хозяйственный блок. Там, в идеально организованном шкафу, хранился его арсенал. Он надел латексные перчатки — плотные, синие, медицинские. Взял флакон с дезинфицирующим спреем для поверхностей и рулон бумажных полотенец.
Первым делом — ключи. Дмитрий брезгливо, двумя пальцами в перчатке, подцепил связку за кольцо и обильно опрыскал её спиртовым раствором. Металл зашипел. Он тщательно протер каждый ключ, каждый зубчик, словно смывал с них невидимую заразу, которую принесла в его дом эта женщина. Затем ключи были убраны в специальный ящик. Им предстояло отлежаться там, прежде чем он снова сможет считать их «своими».
Затем он занялся консолью. Место, где лежали ключи, было отполировано до скрипа. Дмитрий наклонился, рассматривая поверхность под углом. Ему показалось, что он видит микроскопическую царапину.
— Варвар, — прошептал он, проводя пальцем по лаку. — Просто варвар.
Следующий этап — пол. В прихожей, там, где стояли её стоптанные ботинки, остались едва заметные следы. Для обычного человека пол был чистым. Для Дмитрия он был покрыт слоем токсичных отходов. Он достал парогенератор. Вода в резервуаре забурлила, превращаясь в горячий пар.
Он методично, сантиметр за сантиметром, обрабатывал плитку у входа. Горячий пар выбивал грязь из швов, убивал бактерии, уничтожал память о том, что здесь кто-то стоял. Дмитрий двигался ритмично, как робот-уборщик. Взад-вперед. Взад-вперед. Шум пара успокаивал его лучше любой музыки. Он стирал её следы. Он стирал её присутствие. Он возвращал квартире девственность.
Закончив с полом, он подошел к входной двери. Ручка. Она бралась за неё голой ладонью.
— Какая беспечность, — пробормотал он, нанося на ручку едкую химию. — Сколько раз я говорил мыть руки перед выходом…
Он тер ручку с остервенением, пока хром не начал гореть холодным, безжизненным огнем. Теперь дверь была безопасна. Теперь она защищала его мир, а не впускала в него хаос.
Наконец, он добрался до спальни. Шкаф-купе все еще был приоткрыт. Пустая полка зияла черной дырой в стройных рядах его вещей. Дмитрий включил яркий верхний свет. Он подошел к полке и провел пальцем в перчатке по углу. Чисто. Но недостаточно стерильно.
Он вытащил все вещи с соседних полок — свои идеально сложенные кашемировые джемперы. Они могли впитать молекулы её запаха. В стирку. Всё в стирку. На режим кипячения, если ткань позволит. А если нет — в химчистку завтра же утром.
Он обработал внутренности шкафа антисептиком, наслаждаясь резким, медицинским запахом хлора и спирта. Этот запах был для него ароматом победы. Он вытеснял сладковатый дух её духов, запах её кожи, запах жизни, который так его раздражал.
Когда всё было кончено, Дмитрий снял перчатки и выбросил их в мусорное ведро. Он прошел в гостиную. Там царил идеальный порядок. Ни одна подушка на диване не была смята. Журнальный столик сиял. Шторы висели ровными, тяжелыми складками, не пропуская огни ночного города.
Он сел в кресло. Не откинулся расслабленно, а сел ровно, держа спину прямой, чтобы не помять домашнюю одежду. Тишина в квартире стала абсолютной. Никто не шмыгал носом, не шуршал пакетами, не задавал глупых вопросов. Никто не портил вид своим несовершенным телом и нелепой одеждой.
Дмитрий обвел взглядом свои владения. Паркет блестел. Стекло сверкало. Ни пылинки. Ни волоска. Ни человека.
Он достал телефон, открыл приложение умного дома и проверил показатели датчиков. Влажность — 45%. Температура — 21 градус. Уровень CO2 — минимальный. Воздух был чист. Квартира была чиста.
— Идеально, — тихо сказал он в пустоту.
У него не дрогнул голос. Ему не было одиноко. Наоборот, впервые за два года он почувствовал, что он не один. Он был со своими вещами. А вещи, в отличие от людей, никогда не предают, не мусорят и не требуют тепла. Они просто сияют в ответ на заботу.
Он встал, подошел к окну и плотнее задернул штору, чтобы даже свет уличных фонарей не смел прикасаться к его паркету без разрешения. Завтра он вызовет клининг для генеральной уборки всей квартиры. Нужно было вымыть всё начисто. Окончательно. Чтобы даже на молекулярном уровне здесь не осталось памяти о женщине, которая посмела предпочесть жизнь порядку…
