— Главное, батя твой чтобы не надрывался. Ты ему так и скажи: «Папа, сиди, руководи процессом, а мы с Костей тут как два терминатора всё снесём». Я ж для чего еду? Мужская сила, как-никак. Шкафы подвигать, диваны там всякие. Для меня это разминка, а для него уже возраст, — бодро вещал Костя, уверенно ведя машину по утреннему субботнему шоссе.
Ольга молча смотрела в боковое стекло на пролетающие мимо дачные посёлки. На заднем сиденье лежала большая спортивная сумка, из которой торчал рукав старой фланелевой рубашки и штанина вытертых на коленях джинсов — его «рабочая форма», которую он с таким энтузиазмом собирал вчера вечером. Она хотела верить ему. Очень хотела. Каждое его слово звучало правильно и обнадёживающе, но где-то в глубине души уже шевелился холодный, привычный скепсис, который она гнала от себя изо всех сил. Сегодня всё будет по-другому. Это же её родители. Он не посмеет.
Дача встретила их запахом яблок и застарелой древесины. Отец, невысокий, кряжистый мужчина с вечно нахмуренными бровями, уже вытащил в центр комнаты рулоны новых обоев и вёдра.
— Ну, зять, готов к трудовому подвигу? — без улыбки спросил он, протягивая Косте руку.
— Всегда готов, Фёдор Михалыч! Командуйте, — зычно ответил Костя, картинно разминая плечи. — Что первое на очереди? Выносим мебель?
Первые полчаса всё шло именно так, как Ольга и мечтала. Костя, полный сил и показного рвения, помог отцу вынести на веранду пару кресел и журнальный столик. Он шутил, давал советы, какой стороной лучше браться за старый комод, и вообще создавал вокруг себя бурную имитацию деятельности. А потом, когда пришла очередь самого главного врага — исполинского трёхстворчатого шкафа, который стоял в этой комнате со времён Брежнева, — у Кости в кармане завибрировал телефон.
Он отошёл в угол, что-то негромко говоря в трубку, его лицо из бодрого и рабочего превратилось в озабоченное и деловое. Ольга и отец, стоявшие у шкафа в ожидании решающего штурма, переглянулись.
— Оль, тут такое дело… — Костя подошёл к ней, виновато пряча глаза. — Серёга звонил, там с машиной у него беда, надо подъехать буквально на минутку, помочь одну штуку подкрутить. Я мигом, туда и обратно. Ну час, максимум. Вы пока начинайте обои сдирать потихоньку, а я как раз к самому тяжёлому вернусь. Ладно?
Ольга ничего не ответила. Она просто смотрела на него. На его слишком честные глаза, на эту наигранную спешку. Отец тяжело вздохнул и пошёл на кухню за вёдрами с водой.
— Хорошо, Костя. Ждём, — ровным голосом сказала она.
Он чмокнул её в щёку и почти бегом выскочил из дома. Звук отъезжающей машины прозвучал как выстрел стартового пистолета, только гонка теперь предстояла ей одной.
Час растянулся на два, потом на три. Телефон Кости сначала гудел длинными гудками, а потом стал привычно недоступен. Они с отцом остались вдвоём против старой, неподатливой комнаты. Шкаф-мастодонт пришлось двигать вдвоём. Ольга упиралась плечом в лакированную стенку, чувствуя, как под чудовищным весом скрипят и прогибаются доски пола. Отец, кряхтя и краснея от натуги, толкал с другой стороны. Когда они сдвинули его хотя бы на полметра от стены, оба тяжело дышали, прислонившись к стене. Ольга видела, как отец незаметно разгибает поясницу, морщась от боли.
Потом начались обои. Советские, бумажные, приклеенные намертво каким-то столярным клеем. Они не отходили пластами. Их приходилось размачивать водой из пульверизатора, ждать, а потом соскребать металлическим шпателем сантиметр за сантиметром. Въедливая бумажная пыль забивалась в нос и в горло. Клейкая, грязная масса налипала на руки, на волосы. Ольга работала остервенело, с какой-то злой, механической энергией. Каждый рывок шпателя, сдирающего со стены очередной упрямый клочок, был направлен не на обои. Он был направлен на него. На его лёгкое обещание, на его удобную ложь, на его весёлое «я мигом». Она чувствовала, как ноют мышцы спины, как горит кожа на ладонях от непривычной работы, и эта физическая боль только усиливала холодную, ясную злость, которая медленно закипала внутри.
Домой Ольга добралась ближе к одиннадцати. Тело гудело отупляющей, свинцовой усталостью. Каждый мускул, о существовании которого она раньше и не подозревала, теперь отзывался тупой, ноющей болью. Спина, казалось, была одним сплошным синяком после многочасового соскабливания обоев в неудобной позе. Ладони горели, а под ногтями забилась серая пыль от старой штукатурки, которую не отмыть и за три раза. Она вела машину на автомате, глядя на проносящиеся огни города, и не чувствовала ничего, кроме запаха побелки и въедливого клея, который, казалось, пропитал её одежду и волосы. В подъезде она поднималась по лестнице, тяжело держась за перила, потому что ноги, отвыкшие от такой нагрузки, подкашивались на каждой ступеньке. Мысли были вязкими и тяжёлыми, как тот самый обойный клей. Перед глазами до сих пор стояла картина: её отец, пытаясь дотянуться до верхнего угла стены, встаёт на старую шаткую табуретку, а она стоит внизу, готовая его подхватить, и сердце сжимается от страха и бессильной ярости.
Она провернула ключ в замке так тихо, как только могла. Не было ни сил, ни желания устраивать сцены. Была лишь одна животная потребность — горячий душ и забвение сна. Но едва дверь открылась, в лицо ей ударил громкий, возбуждённый гул футбольного матча и волна тёплого, расслабленного воздуха, пахнущего пивом и пиццей. Ольга замерла на пороге, как оглушённая. Из гостиной лился синеватый свет экрана, на котором мелькали зелёные фигурки игроков. А на диване, в самом центре этого островка безмятежного мужского досуга, развалился Костя. Рядом с ним, весело размахивая руками, сидел тот самый Серёга, чья машина, по идее, должна была находиться в полуразобранном состоянии на какой-нибудь эстакаде.
Они её не заметили. Костя, одетый в чистые домашние шорты и футболку, откинулся на подушки и с наслаждением отхлебнул пива из бутылки. На журнальном столике перед ним стояли ещё две пустые, рядом — открытая коробка из-под пиццы с одиноким, сиротливым куском на картонке. Серёга что-то горячо доказывал, тыча пальцем в экран, а Костя смеялся — громко, беззаботно, тем самым смехом, который Ольга когда-то так любила и который сейчас резал её по живому, как битое стекло.
Она молча прошла в прихожую, и только когда она, не снимая грязных кроссовок, шагнула на светлый ковёр гостиной, они обернулись. Первым её увидел Серёга. Он осёкся на полуслове, его весёлое лицо вытянулось, и он неловко махнул ей рукой, будто здороваясь. Костя обернулся следом. На его лице промелькнула тень удивления, но она тут же сменилась широкой, обезоруживающей улыбкой.
— О, а ты чего так рано? Я думал, вы там до победного. Мы уж тут с Серёгой за вас болеем!
Ольга молчала. Она просто смотрела на него. На его чистое, расслабленное лицо. На его руки, не знавшие сегодня ничего тяжелее бутылки пива. Она видела его, а перед глазами стояли красные, натруженные руки отца. Она видела эту коробку из-под пиццы, а в горле стоял ком от маминых бутербродов, съеденных наспех прямо на веранде, среди вынесенной мебели. Весь этот уютный, пахнущий хмелем и сыром мирок казался ей отвратительным, инопланетным.
— Как машина, Серёжа? — спросила она тихо. Голос был хриплым и чужим, будто не её.
Серёга заёрзал на диване, пряча глаза.
— А… да это… да нормально всё. Там пустяк оказался, Костян вмиг разобрался. Золотые руки у него, Оль!
— Да, — так же тихо подтвердила Ольга, не сводя взгляда с мужа. — Руки у него золотые.
Костя, кажется, почувствовал неладное. Он поставил бутылку на стол и сел прямее, сгоняя с лица беззаботную улыбку.
— Оль, ну ты чего? Мы правда быстро управились. Я тебе звонил потом, а ты недоступна была. Ну, я и подумал, раз не звонишь, значит, всё нормально, справляетесь. Решили вот посидеть немного, футбол посмотреть, пока ты едешь. Ты же любишь, когда я дома тебя жду.
Каждое его слово было маленьким, отточенным гвоздём, который он методично, удар за ударом, вбивал в её и без того истерзанную душу. «Справляетесь». «Жду тебя дома». Она медленно подняла свои руки, посмотрела на них. На обломанные ногти, на въевшуюся грязь, на покрасневшую, саднящую кожу. А потом перевела взгляд на его чистые, холёные руки, лежащие на коленях. Вся ложь, вся несправедливость этого дня, вся горечь от обманутых надежд скопились в один тугой, удушающий комок в груди.
— Мы шкаф двигали, — сказала она всё тем же безжизненным голосом. — С отцом. Вдвоём. Он его, кажется, надорвал. Спину. Но тебе же некогда было. У Серёжи машина сломалась.
Слова Ольги упали в наступившую тишину, как тяжёлые камни в стоячую воду. Звук футбольного матча, ещё секунду назад заполнявший всю комнату, вдруг стал неуместным и чужеродным, будто кто-то забыл выключить радио на поминках. Серёга вжал голову в плечи и уставился в свою пустую бутылку, словно она была самым интересным объектом во вселенной. Он явно искал способ испариться, раствориться в этом пропитанном пивом и виной воздухе.
Костя, напротив, выпрямился. Его лицо утратило растерянность, на смену ей пришло глухое раздражение — защитная реакция человека, пойманного на лжи и не желающего в этом признаваться.
— Ну что ты начинаешь, Оль? Надорвал… Прям уж сразу надорвал. Отец у тебя мужик крепкий. Подумаешь, шкаф подвинули. Я же не мог разорваться! Серёге правда помощь нужна была.
— Да-да, Кость, я… я пойду, наверное, — торопливо пробормотал Серёга, вскакивая с дивана. Он не смотрел ни на Ольгу, ни на Костю. Его взгляд метался между дверью и коробкой из-под пиццы. — Мне это… завтра рано вставать. Спасибо за помощь, друг. Оль, пока…
Он проскользнул мимо Ольги, стараясь не задеть её, и скрылся в прихожей. Через мгновение хлопнула входная дверь, и они остались одни. Тишину теперь нарушало только гудение холодильника на кухне. Костя демонстративно вздохнул, встал и начал собирать пустые бутылки со стола. Этот жест, имитирующий наведение порядка, был настолько фальшивым, что у Ольги внутри всё похолодело.
— Мог бы и не врать, — произнесла она. Голос больше не был безжизненным. В нём зазвенела сталь. — Мог бы просто сказать: «Оля, я не хочу. Я устал, я хочу пива и футбол. Разбирайтесь сами со своими шкафами». Я бы поняла. Наверное. Но ты соврал. Соврал мне и моим родителям, которые тебя ждали.
— Я не врал! — Костя с силой поставил бутылки на стол, и они звякнули друг о друга. — У него правда с машиной было неясно! Мы разобрались за час, а потом я тебе звонил! Телефон был выключен! Что я должен был делать? Сорваться и лететь туда, чтобы подержать угол шкафа, пока твой отец командует? Я тоже, между прочим, устаю на работе! Имею я право в пятницу вечером отдохнуть или нет?
Этот вопрос стал последней каплей. Вся усталость, вся боль в натруженных мышцах, вся горечь от липкой лжи и унизительного одиночества прорвались наружу.
— Отдохнуть? — Ольга сделала шаг к нему, и её глаза, до этого тусклые, сверкнули яростью. — Ты говоришь мне об отдыхе? Я сегодня с восьми утра на ногах! Я отмывала окна, которые не открывались лет десять. Я сдирала обои, глотая пыль, пока ты «разбирался с машиной»! Я смотрела, как мой немолодой отец корячится с этим проклятым шкафом, потому что его зять, его «помощник», решил, что футбол важнее! А потом я ехала сюда, и у меня руки тряслись от усталости так, что я еле руль держала! И о чём я думала, знаешь? Я думала: «Сейчас приеду, а Костя дома. Он меня обнимет и скажет, какая я молодец. Сделает мне чай». А ты… ты даже не заметил, что я вошла!
— Ой, ну всё! Давай трагедию из этого сделай! Ты только это и умеешь делать!
— Ты мне обещал помочь с ремонтом у моих родителей, а сам просто сбежал к друзьям пить пиво, оставив меня одну с моим старым отцом! Ты хоть понимаешь, как ты меня подставил?!
Она замолчала, тяжело дыша. Слёз не было, внутри всё выжгло дотла. Осталась только звенящая, пульсирующая пустота. Она посмотрела на него, на его чистое, сытое лицо, и впервые за все годы их совместной жизни увидела перед собой не любимого мужа, а совершенно чужого, безразличного человека. Он был красивой и удобной деталью её жизни, которая в первом же серьёзном испытании оказалась дешёвой подделкой.
Костя молчал, ошарашенный её напором. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё, что-то вроде «не преувеличивай» или «у всех бывают трудности», но, взглянув в её лицо, понял, что любое слово будет лишним.
Ольга молча развернулась и пошла в ванную. Она не хлопнула дверью. Она просто прошла мимо него, как мимо предмета мебели. В ванной она включила свет и посмотрела на себя в зеркало. Из зазеркалья на неё смотрела незнакомая женщина с тёмными кругами под глазами, с волосами, покрытыми белёсой пылью, и с выражением такой смертельной усталости на лице, что хотелось плакать от жалости к этой чужой тётке. Она медленно повернула щеколду на двери. Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры оглушительно громко, отрезая её от мира, в котором пахло пиццей, футболом и предательством.
За щелчком замка наступила оглушительная тишина. Ольга прислонилась лбом к холодной плитке ванной и закрыла глаза. Она не плакала. Слёзы, казалось, высохли где-то по дороге домой, превратившись в горькую пыль, которая теперь першила в горле. Она просто стояла и дышала, пытаясь унять дрожь в руках. За дверью послышались шаги, потом неуверенная пауза.
— Оль, ну ты чего? Дверь-то зачем закрывать? — голос Кости звучал приглушённо и уже не так уверенно. В нём прорезались нотки обиды и недоумения. — Давай поговорим. Ты всё не так поняла.
Ольга молчала. Она медленно разделась, бросив свою пропахшую ремонтом одежду бесформенной кучей в угол. Каждое движение было медленным, выверенным, будто она боялась резким жестом разбить хрупкую оболочку своего самообладания. Она шагнула в душевую кабину и повернула кран. Горячие струи воды ударили по плечам, по спине, принося с собой минутное, обманчивое облегчение. Она тёрла кожу мочалкой до красноты, смывая с себя серую строительную пыль, запах старых обоев, чужого пота. Но был один запах, который не смывался — запах остывшей пиццы и дешёвого пива. Он, казалось, въелся в её память.
— Оль, ну хватит дуться! — снова раздалось за дверью, на этот раз настойчивее. — Я же извинился! Ну, почти. Я правда не думал, что там всё так серьёзно у вас будет. Я бы приехал, если бы знал!
Если бы знал. Эти слова ударили её сильнее, чем вся его ложь до этого. Значит, он ждал, что она позвонит, будет жаловаться, умолять о помощи? Он переложил на неё ответственность даже за своё собственное решение. Она представила, как звонит ему, а он, с бутылкой в руке и весёлым Серёгой рядом, недовольно цыкает в трубку: «Ну что там у вас ещё?». От этой картины к горлу подступила тошнота. Она поняла, что дело было не в этом шкафе. И даже не в сегодняшнем дне. Этот день был лишь лакмусовой бумажкой, проявившей то, что давно уже назревало. Вспомнились десятки других моментов: отменённый отпуск, потому что у его друга «горел проект»; её день рождения, проведённый в одиночестве, потому что ему «срочно надо было помочь перевезти вещи»; её просьбы починить капающий кран, которые тонули в его вечном «завтра». Он всегда был спасателем, героем, золотыми руками — но для кого-то другого. Для неё оставались только усталость и оправдания.
Она выключила воду. Тишина стала ещё гуще. Костя, видимо, понял, что стучать бесполезно, и ушёл. Ольга вышла из душа, обернулась старым, жёстким полотенцем. Посмотрела на себя в запотевшее зеркало. И увидела там не просто уставшую женщину. Она увидела женщину, которая тащила на себе не только сумки с продуктами, быт и работу, но и весь их брак. А он шёл рядом налегке, время от времени снисходительно предлагая «помощь», будто делая ей великое одолжение.
Она не стала надевать свою шёлковую пижаму. Достала из шкафчика старую, растянутую футболку Кости, в которой иногда делала уборку. Натянула её на влажное тело. Она больше не хотела быть красивой для него. Она не хотела ничего. Она открыла дверь. В квартире было темно и тихо. Свет из ванной выхватил коридор, ведущий к их спальне. Дверь туда была прикрыта. Он лёг спать. Просто сдался и лёг спать, решив, что утро вечера мудренее.
Но для Ольги утро уже ничего не изменило бы. Она прошла на кухню, взяла из шкафа плед, потом вернулась в гостиную. В воздухе всё ещё витал призрак их неудавшегося вечера. Она подошла к дивану, на котором он ещё пару часов назад так беззаботно смеялся, и легла, свернувшись калачиком. Она смотрела в тёмное окно, на далёкие огни ночного города. Внутри не было ни гнева, ни обиды. Только холодное, звенящее опустошение. Она поняла, что щелчок замка в ванной был не началом ссоры. Он был финалом. Бесшумным, безжалостным финалом их истории. Между ними легла трещина, которую уже не замазать ни извинениями, ни цветами. И спать на этом диване, в нескольких метрах от мужа, было не так больно, как одиноко было лежать с ним в одной постели…
