— Ну и пробки сегодня, хоть пешком иди! Думал, вообще не доберусь, — Вадим с грохотом бросил спортивную сумку в угол прихожей. Звук падения тяжелой ткани на ламинат получился глухим, словно упало что-то мертвое. Он шумно выдохнул, стягивая кроссовки, и потянулся, хрустнув суставами. — Серега, зараза, совсем машину запустил. Весь день под капотом проторчали, я мазутом провонял так, что хоть кожу снимай.
Из гостиной не донеслось ни звука. Обычно Даша встречала его в коридоре, спрашивала, как прошел день, предлагала ужин. Сегодня дом встретил его темнотой и странной, плотной тишиной, которая давила на уши. Вадим нахмурился, прошел в комнату, на ходу стягивая пропотевшую футболку.
Даша сидела в глубоком кресле, поджав ноги. Телевизор работал без звука, бросая на её лицо резкие, дерганые отсветы от рекламы стирального порошка. Она не смотрела на экран. Её взгляд был прикован к мужу, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Вадиму стало неуютно, словно он зашел в клетку к хищнику, который пока сыт, но уже присматривается к добыче.
— Ты чего в темноте сидишь? — спросил он, стараясь придать голосу привычную небрежность. — Случилось что? Или опять голова болит? Я там рыбы немного привез, правда, мелочь одна, караси… Серега отдал, мне-то чистить лень. Есть будем или мне пельмени варить?
Он прошел к дивану и плюхнулся на подушки, вытянув ноги. От него действительно пахло улицей и бензином, но сквозь этот грубый технический запах пробивался другой — тонкий, сладковатый аромат жженого сахара и ванили. Аромат праздника, который никак не вязался с промасленной ветошью гаражного кооператива.
— Караси, значит, — медленно произнесла Даша. Её голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, словно она зачитывала сводку погоды. — И как там Серега? Карбюратор починили? Или вы весь день подвеску перебирали?
— Карбюратор, — кивнул Вадим, не замечая подвоха. Он прикрыл глаза, изображая смертельную усталость. — Там жиклер засорился, пока продули, пока настроили… Руки, вон, по локоть черные, еле отмыл растворителем.
— Странно, — Даша взяла с журнального столика свой телефон и повертела его в руках. — А я и не знала, что гаражный кооператив «Север» переехал в центральный парк культуры и отдыха. И что карбюраторы теперь чинят прямо в кабинке колеса обозрения.
Вадим открыл глаза. Сонливость слетела с него мгновенно. Он сел прямо, напрягшись всем телом, как пружина. В полумраке его лицо казалось серым.
— Ты о чем? — он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Какое колесо обозрения? Даш, у тебя температура? Я тебе русским языком говорю: был в гаражах, потом на речку заехали.
— Я видела тебя, Вадим, — она перебила его, не повышая голоса. — Сегодня днем. Подруга вытащила меня прогуляться, погода была хорошая. Мы стояли в очереди за мороженым. А ты прошел мимо. В своей любимой бейсболке, которую ты якобы потерял на даче в прошлом году. И ты был не один.
Вадим замер. Он лихорадочно перебирал в голове варианты. Отрицать? Нападать? Сказать, что обозналась? Но Даша смотрела на него с такой убийственной уверенностью, что любые жалкие попытки соврать казались бессмысленными.
— Ну, прошел и прошел, — он пожал плечами, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Заехал по дороге воздухом подышать. Голова от бензина разболелась. Что, преступление?
— Ты был с ребенком, — отчеканила она каждое слово. — Мальчик. Лет пяти-шести. Светленький, в синей куртке с динозаврами. Он сидел у тебя на шее, Вадим. Он держался за твои уши и смеялся, а ты придерживал его за ноги так бережно, словно нес хрустальную вазу. Ты купил ему огромный шар в форме самолета. И ты улыбался.
Она сделала паузу, давая словам впитаться в воздух комнаты.
— Я за семь лет нашего брака видела такую улыбку у тебя только один раз — когда ты купил себе новую машину. А тут ты смотрел на этого мальчика так, будто он центр твоей вселенной. Ты вытирал ему нос платком. Ты поправлял ему шапку. Ты, Вадим! Человек, который называет детей «мелкими упырями» и требует пересадить нас в самолете, если рядом плачет младенец.
Вадим резко встал и начал расхаживать по комнате. Его тактика «усталого мужа» с треском провалилась. Теперь перед Дашей был загнанный зверь, готовый огрызаться.
— Ты что, следила за мной? — он резко развернулся к ней, ткнув пальцем в её сторону. — Делать нечего? Шпионила? Ходила по пятам, вынюхивала? Даша, это уже клиника. Тебе лечиться надо, у тебя паранойя на почве безделья!
— Не переводи стрелки! — Даша тоже поднялась. Её спокойствие дало трещину, и сквозь неё прорвалась горячая, жгучая обида. — Я не следила. Я просто увидела правду. Правду, которая перечеркивает все твои гнилые принципы. Ты врал мне в лицо. Ты говорил, что ненавидишь детей, что это шум, грязь и потеря свободы. А сам?
Она шагнула к нему, заглядывая прямо в глаза. От мужа пахло не только сладкой ватой. От него пахло ложью.
— Чей это ребенок, Вадим? — спросила она жестко. — И не смей мне рассказывать сказки про племянников троюродной сестры или сыновей друзей, которых попросили подбросить. Я видела, как он на тебя смотрит. И я видела, как он назвал тебя папой, когда просил купить еще сладкой ваты.
Вадим остановился. Он понял, что отступать некуда. Его загнали в угол в собственной гостиной, среди мебели, которую они выбирали вместе, под крышей дома, где, как он утверждал, никогда не будет детского крика. Желваки на его скулах заходили ходуном.
— Допустим, — процедил он сквозь зубы, и его лицо исказилось гримасой, в которой смешались раздражение и вызов. — Допустим, это мой сын. Его зовут Артем. Ему пять лет. И что теперь? Небо на землю упало?
— Твой сын… — Даша словно попробовала эти слова на вкус, и они оказались горькими, как полынь. — Пять лет. Значит, он родился, когда мы уже были женаты два года. Когда я умоляла тебя подумать о ребенке, а ты читал мне лекции о перенаселении планеты и о том, что мы должны жить для себя.
— Это вышло случайно! — рявкнул Вадим, взмахнув рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Ошибка молодости, старая связь, называй как хочешь! Я узнал не сразу. Но я мужик, Даша. Я не мог бросить пацана на произвол судьбы. Я помогаю деньгами, иногда вижусь. Это просто ответственность. Мой крест, если хочешь.
— Крест? — Даша горько усмехнулась. — Ты не выглядел как мученик, несущий крест. Ты выглядел абсолютно счастливым отцом. Ты купил ему конструктор за пятнадцать тысяч — я видела коробку в багажнике, когда ты укладывал вещи. У нас же «сложный финансовый период», Вадим. Мы экономим на отпуске. А на «крест» деньги есть?
— Это не твое дело! — его голос стал жестким, металлическим. — Я зарабатываю, я и трачу. Я не беру из общего бюджета ни копейки!
— Ты берешь из нашей жизни! — её голос зазвенел, но не сорвался на крик. Это был звук натянутой до предела стали. — Ты крадешь мое время. Ты крадешь мою веру в тебя. Ты убедил меня, что ты против детей, что это твоя жизненная позиция. Я ломала себя, я давила в себе инстинкты, потому что любила тебя и уважала твои «принципы». А оказалось, что принципов нет. Есть просто ложь. Ты не не хотел детей, Вадим. Ты не хотел детей со мной.
— Не смей говорить мне про «случайность» и «ответственность». Это звучит так, будто ты оправдываешься за разбитую чашку, а не за двойную жизнь, — Даша шагнула к нему, и Вадим невольно отступил, уперевшись поясницей в подоконник. Её голос был тихим, но в этой тишине звенело такое напряжение, что воздух в комнате казался наэлектризованным. — Помнишь прошлый ноябрь? Мы сидели на этой самой кухне, и я плакала, потому что у меня была задержка, а ты устроил скандал. Ты швырнул кружку в стену. Ты кричал, что не готов, что мы еще не пожили для себя, что дети — это конец свободы. Помнишь, Вадим?
Он молчал, отведя взгляд. Желваки на его скулах ритмично перекатывались. Ему нечего было ответить, потому что она била фактами, против которых любое слово казалось жалким лепетом.
— Я тогда побежала в аптеку в час ночи, — продолжила она, не сводя с него глаз. — Купила три теста. И когда они показали одну полоску, ты выдохнул так, будто избежал расстрела. Ты обнял меня и сказал: «Слава богу, пронесло». А твоему сыну, Вадим, тогда уже было четыре года. Четыре! Пока я тряслась от страха, что разрушу наш брак своей беременностью, у тебя уже был готовый наследник, которого ты катал на плечах по выходным.
— Это другое! — резко перебил он, и в его голосе прорезались истеричные нотки. — Там я просто помогаю! Я не живу с ними! Я живу с тобой! Я выбрал тебя!
— Ты выбрал удобство! — парировала Даша. — Помнишь наших соседей сверху? Когда у них родилась двойня? Ты полгода изводил меня разговорами о том, что нужно продавать квартиру, потому что «этот визг невыносим». Ты называл их детей «личинками» и «генераторами шума». Ты требовал вызывать полицию, если они плакали после десяти вечера. А сегодня? Я стояла в десяти метрах от вас. Вокруг был ад. Карусели, музыка, сотни орущих детей. И ты стоял посреди этого хаоса абсолютно спокойный. Ты ел мороженое, которое текло у тебя по пальцам, и вытирал салфеткой рот своему сыну. Тебе не мешал шум, Вадим? Тебе не хотелось вызвать полицию?
Вадим сжал кулаки. Ему хотелось, чтобы она замолчала, чтобы перестала препарировать его жизнь, вытаскивая наружу все то, что он так тщательно прятал по разным ящикам.
— Ты не понимаешь… — прошипел он. — Свой ребенок — это не то же самое, что чужие. Это инстинкт.
— Инстинкт? — Даша горько рассмеялась. — У тебя нет инстинктов, Вадим. У тебя есть только холодный расчет. Ты построил идеальную схему. Здесь, со мной — чистота, тишина, горячий ужин и секс без обязательств. А там — воскресный папа, герой-праздник, который приезжает с подарками, играет пару часов и сваливает обратно в свой стерильный рай, когда ребенок начинает капризничать.
Она подошла к окну, за которым сгущались сумерки. Отражение в стекле показало ей уставшую женщину с потухшим взглядом. Женщину, которую обманули самым подлым образом — заставили поверить в то, что её жертва была необходима ради любви.
— Я ведь верила тебе, — сказала она, глядя на свое отражение. — Я думала, мы команда. Я защищала тебя перед мамой, когда она спрашивала про внуков. Я говорила: «Вадим не хочет, это наш осознанный выбор». Я врала всем ради тебя. А ты…
Она резко развернулась, и её лицо исказилось от боли и гнева, который больше невозможно было сдерживать.
— Ты мне столько времени пытался внушить, что ты терпеть не можешь детей и всё, что с ними связано, а сам каждые выходные ездишь к своей бывшей нянчить сына! Ты скрыл от меня ребенка, потому что у тебя «уже комплект», а меня лишил права быть матерью! Ты эгоистичная тварь! Я потратила на тебя лучшие годы, уважая твои принципы, пила гормоны, гробила здоровье, чтобы тебе было комфортно!
Вадим наконец оторвался от подоконника. Его лицо потемнело. Он больше не выглядел виноватым. На смену страху пришла злость — та самая, защитная, мужская злость, когда понимаешь, что оправдаться не выйдет, и остается только нападать.
— А ты себя слышишь? — он шагнул к ней, нависая сверху. — «Лишил права», «потратила годы»… Кто тебя заставлял? Я тебя к батарее приковывал? Я тебе сразу сказал: детей не будет. Ты согласилась. Ты кивала головой. Ты сама выбрала этот путь, Даша. Не надо теперь строить из себя жертву режима. Если тебе так нужны были пеленки и распашонки, надо было уходить пять лет назад!
— Куда уходить? — её голос стал ледяным. — К кому? Я любила тебя. Я думала, что любовь важнее. Я думала, что это наша общая позиция. А оказалось, что позиция была только для меня. Для тебя это была ширма. Ты просто не хотел детей со мной. Ты не хотел портить мою фигуру, ты не хотел бессонных ночей в своей квартире. Тебе было удобно, что где-то там растет пацан, которого воспитывает другая женщина, а ты только снимаешь сливки в виде прогулок по парку. Ты паразит, Вадим. Ты питаешься чужими ресурсами.
— Зато я честен! — рявкнул он. — Я обеспечиваю этого ребенка! Да, я плачу! И немало плачу!
— Вот мы и дошли до самого интересного, — Даша скрестила руки на груди. — Деньги. Те самые деньги, которых нам вечно не хватало. «Давай не поедем на море в этом году, надо подкопить». «Давай не будем менять машину, сейчас сложный период». Твой «сложный период» носит куртку за десять тысяч и играет в лего за пятнадцать. Ты не просто врал мне про чувства. Ты обворовывал нашу семью. Ты тащил деньги из нашего бюджета, чтобы покупать себе индульгенцию там, на стороне.
Вадим замер. Этот удар пришелся ниже пояса. Финансовая тема всегда была табу, он тщательно оберегал свои «серые» доходы и заначки, будучи уверенным, что жена ничего не заподозрит.
— Это мои деньги, — процедил он сквозь зубы. — Я их заработал. И я решаю, куда их тратить. Ты ни в чем не нуждалась. Еда есть, шмотки есть, крыша над головой есть. Чего тебе еще надо?
— Мне нужно было доверие, — ответила Даша, и в её голосе прозвучала окончательная, бесповоротная пустота. — Но ты не знаешь, что это такое. Ты считаешь, что купил меня, как удобную бытовую технику. Функция «жена» включена: стирка, готовка, секс. Функция «мать» отключена за ненадобностью, так как слот уже занят другим пользователем.
Она посмотрела на него так, словно впервые увидела его истинное лицо — без маски обаятельного мужа, без налета романтики. Перед ней стоял чужой, расчетливый человек, для которого люди были лишь инструментами для достижения комфорта.
— Знаешь, что самое мерзкое? — спросила она почти шепотом. — Не то, что у тебя есть сын. А то, с каким лицом ты мне врал про рыбалку. Ты ведь наслаждался этим. Ты чувствовал себя умнее всех. Великий комбинатор. Две жизни, две женщины, и везде ты — король. Только корона у тебя из картона, Вадим. И сейчас она свалилась.
— Хватит! — Вадим ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула пустая ваза. — Заткнись! Ты ничего не понимаешь в жизни! Я пытался сохранить нам обоим нервы! Если бы я сказал тебе сразу, ты бы вынесла мне мозг еще пять лет назад! Я берег наш брак!
— Ты берег свою задницу, — отрезала Даша. — И свой комфорт. Но теперь этому конец. Твой спектакль окончен, и зрители требуют возврата денег за билеты. Только платить тебе придется не деньгами, Вадим. А тем, что у тебя осталось. Одиночеством.
Вадим тяжело дышал, глядя на неё исподлобья. Он понимал, что привычные манипуляции больше не работают. Даша не плакала, не умоляла, не искала оправданий. Она стояла перед ним как судья перед оглашением приговора. И этот приговор был страшнее любого скандала.
— Ты хочешь знать, почему? — Вадим вдруг перестал кричать. Его лицо разгладилось, приняв то самое выражение скучающего превосходства, с которым он обычно объяснял ей разницу между сортами виски или принцип работы биржевых индексов. Он прошел мимо неё на кухню, открыл холодильник, достал банку пива и с громким щелчком вскрыл её. Этот звук в тишине квартиры прозвучал как выстрел в упор. — Хорошо. Давай начистоту, раз уж мы сорвали пломбы.
Он сделал долгий глоток, не сводя с Даши тяжелого, оценивающего взгляда. В этом взгляде больше не было ни страха разоблачения, ни попытки оправдаться. Там был только холодный, циничный расчет, который он наконец-то решил выложить на стол.
— Ты отличная жена, Даша. Правда. У нас дома чисто, рубашки поглажены, ты не пилишь меня по мелочам, не требуешь шуб и бриллиантов. Ты — идеальный партнёр для комфортной жизни. Для жизни, в которой я прихожу с работы и отдыхаю. Но как мать… — он поморщился, словно от зубной боли. — Ты бы превратила наш дом в филиал ада. Я тебя знаю. Ты тревожная, ты гиперответственная. Ты бы задушила ребенка своей заботой, а меня — своими истериками по поводу коликов и первых зубов.
Даша стояла неподвижно, чувствуя, как внутри неё разливается ледяная пустота. Слова мужа били точнее пощечин, потому что они были продуманы. Он не импровизировал в порыве гнева. Он носил эти мысли в себе годами.
— А там, — Вадим неопределенно махнул рукой в сторону окна, туда, где остался парк, карусели и его «воскресная» жизнь, — там всё иначе. У Артёма есть мать. Нормальная, спокойная баба, которая не выносит мне мозг. Мы не живем вместе, и это прекрасно. Я приезжаю, когда хочу. Я праздник, я папа-фейерверк. Мы гуляем, едим бургеры, я дарю подарки, а потом… потом я возвращаюсь сюда. В тишину. К тебе. Я получаю сливки отцовства, не пачкаясь в молочной каше и не слушая ночных воплей. Это идеальная схема, Даша. Селекция. Я отделил зерна от плевел.
— То есть я для тебя — обслуживающий персонал? — тихо спросила она. Голос не дрожал, он был сухим и ломким, как старая бумага. — Я создаю уют, чтобы ты мог отдыхать после игр с наследником?
— Не утрируй, — Вадим поставил банку на столешницу. — Ты — мой тыл. Артём — это инвестиция в будущее. Ты спрашивала про деньги? Да, те сто тысяч, которые мы якобы откладывали на ремонт ванной, ушли на оплату его частного сада. И премия новогодняя ушла на ортодонта. Потому что ему это нужно. А ванная… Ванная и так нормальная, плитка еще не отваливается. Я расставил приоритеты.
Он говорил об этом с такой пугающей обыденностью, словно обсуждал распределение бюджета в бухгалтерии. Для него люди были графами расходов и доходов.
— Ты лишил меня выбора, — произнесла Даша, глядя на него как на незнакомца. — Ты решил за меня, какой я буду матерью. Ты решил, что я недостойна продолжения рода, но гожусь для стирки твоих носков. Ты использовал меня, Вадим. Ты просто выкачивал из меня ресурс — время, заботу, молодость — чтобы тратить его там, где тебе приятнее.
— Я не использовал, я оптимизировал! — он снова повысил голос, раздражаясь, что она не ценит его гениального плана. — Посмотри на себя! Тебе тридцать четыре. Ты хорошо выглядишь, ты не замотана пеленками, у тебя есть карьера. Я дал тебе возможность жить для себя! Другие бабы в твоем возрасте выглядят как загнанные лошади, а ты цветешь. И всё благодаря мне! Благодаря тому, что я взял удар на себя и реализовал свои инстинкты на стороне.
— Реализовал инстинкты… — эхом повторила Даша. — Ты говоришь о ребенке как о проекте. А обо мне — как об удобном диване.
— Потому что так и есть! — Вадим ударил ладонью по столу. — Семья — это предприятие. И я — генеральный директор. Я решаю, куда идут ресурсы. Я решаю, кому рожать, а кому обеспечивать уют. С той женщиной я бы не смог жить — она скучная, простая, как три копейки. Но она здоровая, у неё широкие бедра, она родила отличного парня. А ты… ты для души, Даша. Ты эстетка. Зачем тебе портить фигуру? Зачем тебе растяжки и обвисшая грудь? Я люблю тебя такой — ухоженной и свободной.
Даша смотрела на него и понимала, что перед ней не просто лжец. Перед ней человек с чудовищно искаженной моралью. Он искренне верил, что сделал ей одолжение. Что его предательство — это форма заботы.
— Знаешь, в чем твоя главная ошибка, «директор»? — спросила она, подходя к выходу из кухни. — Ты забыл, что у сотрудников есть право на увольнение. Ты так увлекся своей селекцией, что не заметил, как сам превратился в паразита. Ты не мужчина, Вадим. Ты трусливый приспособленец, который боится настоящей ответственности. Там ты платишь деньгами, чтобы не видеть соплей и температуры. Здесь ты платишь ложью, чтобы не слышать детского плача. Ты нигде не настоящий. Ты везде — функция. Кошелек с ножками там. И вибратор с функцией «муж» здесь.
Вадим побагровел. Его самодовольная маска треснула.
— Не смей так со мной разговаривать! — прорычал он. — Ты живешь в моей квартире! Ты ешь за мой счет!
— Мы оба работаем, Вадим. И я зарабатываю не меньше тебя, если вычесть твои «инвестиции» в сына, — она усмехнулась, и эта усмешка была страшной. — Я любила тебя. Я жалела тебя, думала, у тебя травма, что ты боишься ответственности. А ты просто брезгливый эгоист. Ты скрывал ребенка не потому, что боялся меня расстроить. А потому что боялся, что я потребую того же. Что я захочу свою долю счастья. А счастье в твоем бизнес-плане предусмотрено только для одного человека. Для тебя.
— Да кому ты нужна со своим «счастьем»! — выплюнул он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ему нужно было ужалить её, растоптать, чтобы вернуть контроль. — Думаешь, найдешь кого-то? В твоем возрасте? С твоими запросами? Да на тебя посмотрят только разведенные неудачники с алиментами! А я? Я мужик в самом соку. У меня есть сын, есть свобода. Я завтра же могу уйти к матери Артёма, и она примет меня с распростертыми объятиями! А ты останешься одна в пустой квартире, которую мы снимаем пополам!
— Вот именно, — тихо сказала Даша. — Пополам. Только я вкладывала в нас душу, а ты — остатки зарплаты после алиментов. Ты прав, Вадим. Селекция прошла успешно. Только отбраковкой оказался ты.
— Ты думаешь, я пропаду? — Вадим запрокинул голову и допил пиво одним жадным глотком, смяв алюминиевую банку в кулаке. Металл жалобно хрустнул, и этот звук показался неестественно громким. — Да я только свистну! Наташка меня примет в любой момент. У неё, в отличие от тебя, есть женская мудрость. Она понимает, что мужика надо беречь, а не устраивать ему допросы с пристрастием из-за парка аттракционов. Ты просто завидуешь, Даша. Завидуешь, что она смогла, а ты — нет. Что у неё есть продолжение меня, а у тебя — только карьера и пустые амбиции.
Он швырнул смятую банку в раковину. Она с грохотом отскочила от нержавейки и упала на пол, оставив за собой пенный след. Вадим ждал истерики, ждал слез, ждал, что жена бросится ему в ноги, умоляя не уходить к сопернице. Это был его коронный номер — манипуляция страхом одиночества.
Но Даша не шелохнулась. Она стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди, и смотрела на него с тем выражением брезгливого любопытства, с каким смотрят на раздавленное насекомое, пытаясь понять, откуда в нем столько слизи.
— Женская мудрость? — переспросила она, и уголок её губ дрогнул в злой усмешке. — Ты называешь мудростью то, что она позволяет тебе быть приходящим кошельком? Вадим, ты идиот. Ты клинический идиот, если думаешь, что тебя там ждут с распростертыми объятиями как мужа. Ты нужен ей ровно до тех пор, пока приносишь деньги и исчезаешь до следующих выходных. Ты для неё — спонсор, аниматор, воскресный папа. Попробуй переехать к ней. Попробуй пожить там неделю. В однокомнатной квартире с пятилетним ребенком, который привык, что папа — это праздник, а не усталый мужик в трусах перед телевизором.
— Не твое собачье дело! — вызверился он, но в его глазах мелькнула тень неуверенности. Даша била по самому больному — по его комфорту. — У нас с ней всё по-настоящему! А ты… ты просто пустоцвет. Сухая ветка.
— Пустоцвет здесь ты, Вадим, — её голос стал жестким, как удар хлыста. — Ты не создал семью. Ты создал имитацию. Здесь ты играл в интеллектуала, там — в заботливого отца. А по факту ты просто трус, который не потянул ни одной настоящей роли. Ты боишься быть отцом 24 на 7, потому что это труд. И ты боишься быть честным мужем, потому что это ответственность. Ты паразит, который питается эмоциями двух женщин, не давая ничего взамен, кроме денег, украденных у одной из них.
Она прошла в спальню. Вадим услышал, как открываются дверцы шкафа. Не хлопают, а именно открываются — решительно и бесповоротно. Через секунду на пол полетела его дорожная сумка — та самая, с которой он ходил в «спортзал», а на деле возил подарки сыну.
— Собирайся, — сказала Даша, возвращаясь в коридор. — Прямо сейчас.
— Ты меня выгоняешь? — он опешил, его лицо пошло красными пятнами. — Из квартиры, за которую я плачу?
— Мы платим пополам, Вадим. Договор аренды на мне. И я не собираюсь делить жилье с человеком, который считает меня инкубатором с дефектом. Ты так кичился своим «запасным аэродромом»? Вот и лети. Проверь свою теорию на практике. Посмотрим, на сколько тебя хватит в реальной жизни с ребенком, без возможности сбежать в мою тихую, чистую квартиру.
Вадим стоял, тяжело дыша. Его кулаки сжимались и разжимались. Ему хотелось ударить, разбить что-нибудь, уничтожить это спокойствие, которое унижало его больше любых криков. Но он видел в глазах Даши нечто такое, что останавливало его. Это была не обида. Это было полное, абсолютное отчуждение. Она уже вычеркнула его. Для неё он уже стал прошлым.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, хватая сумку. — Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что никому не нужна в свои тридцать с лишним. Старородящая, брошенная, с ипотечными планами, которые теперь накрылись медным тазом. Ты сгниешь в одиночестве, Даша!
Он начал лихорадочно сгребать вещи с полок, не разбирая, где чистое, где грязное. Футболки, носки, джинсы — всё летело в сумку бесформенным комом. Он старался производить как можно больше шума, чтобы заглушить свой страх. Страх того, что она права. Что там, за дверью, его ждет не «любящая семья», а быт, требования и крики, от которых он так старательно прятался в этой квартире.
— Я потратила на тебя лучшие годы, уважая твои принципы, — повторила Даша его же слова, глядя, как он мечется по комнате. — Но знаешь, что хорошо? Я не потрачу на тебя ни одной лишней минуты. Забирай свои вещи. Забирай свои удочки, которых у тебя никогда не было. Забирай свои сказки про карбюраторы. И убирайся к своему «успешному проекту».
— Да пошла ты! — рявкнул Вадим, застегивая молнию на сумке так резко, что собачка осталась у него в руках. Он выругался, схватил баул в охапку и двинулся к выходу. — Я буду счастлив! Слышишь? Я буду жить так, как тебе и не снилось! А ты сдохнешь от зависти, глядя на наши фото в соцсетях!
Он распахнул входную дверь. Лестничная площадка встретила его запахом жареной картошки и чьим-то смехом. Обычная жизнь, из которой его только что вышвырнули.
— Вадим, — окликнула его Даша, когда он уже переступил порог.
Он обернулся, надеясь увидеть в её глазах сожаление. Надеялся, что она сейчас позовет его назад, скажет, что погорячилась.
— Ключи, — сухо сказала она, протягивая ладонь. — Положи на тумбочку. И забудь этот адрес. У тебя здесь больше нет ни дома, ни «тыла», ни «обслуживающего персонала». Твоя вахта закончилась.
Вадим скрипнул зубами. Он с размаху швырнул связку ключей на пол. Металл звякнул о плитку, разлетаясь веером. Это был его последний аргумент, жалкий и бессильный. Он хотел сказать что-то еще, что-то едкое, уничтожающее, но слова застряли в горле комом желчи. Он понял, что проиграл. Не Даше. Он проиграл самому себе, своей жадности и уверенности, что можно прожить две жизни, не заплатив за это полную цену.
Дверь захлопнулась перед его носом. Щелкнул замок — один оборот, второй. Этот сухой механический звук подвел черту под семью годами брака. Вадим остался стоять в подъезде с рваной сумкой в руках, в которой вперемешку лежали его трусы и его амбиции. Он был свободен, как и хотел. Абсолютно, стерильно свободен. И впервые в жизни эта свобода показалась ему не наградой, а приговором…
