— Ты оплатил банкет на юбилей своей матери нашими деньгами на новую машину? Ты хотел пустить пыль в глаза родственникам! А то, что моя машина глохнет на каждом светофоре и это небезопасно, тебе плевать? Иди и забирай деньги у ресторана, пусть гости едят бутерброды! Я не спонсор твоей показухи! — кричала Екатерина, тряся телефоном с уведомлением о списании средств перед лицом жующего мужа.
Роман даже не сбился с ритма. Он сидел за кухонным столом в своей любимой домашней футболке с растянутым воротом, методично расправляясь с жареной картошкой. Вилка со скрежетом прошлась по тарелке, собирая остатки масла. Он выглядел воплощением спокойствия, той непробиваемой мужской уверенности, которая в подобные моменты вызывает желание взять что-нибудь тяжелое.
— Кать, не истери, ты мне аппетит портишь, — лениво проговорил он, наконец, поднимая на жену взгляд, в котором читалась лишь сытая скука. — И телефон убери, в глаз тыкнешь. Никакую пыль я не пускал. Я, как нормальный сын, организовал матери достойный юбилей. Шестьдесят лет человеку. Это тебе не посиделки с пивом на лавке, это статусное мероприятие.
Екатерина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она снова посмотрела на экран. Сообщение от банка горело неоновым приговором: списание трехсот пятидесяти тысяч рублей со счета «Накопительный». С того самого счета, который они пополняли полтора года, отказывая себе в отпуске, в новой одежде, в нормальной еде. Каждая тысяча туда падала с боем, выгрызенная из семейного бюджета, чтобы наконец-то избавиться от её старой, проржавевшей «Нексии», которая давно стала не средством передвижения, а генератором седых волос.
— Статусное мероприятие? — переспросила она, чувствуя, как голос садится от ярости. — Рома, ты в своем уме? Мы вчера говорили о том, что в субботу едем смотреть «Солярис». Моя машина позавчера заглохла прямо на трамвайных путях! Я, черт возьми, толкала её вместе с каким-то прохожим, пока трамвай мне в спину звенел! Там пороги сгнили так, что домкрат проваливается в салон! А ты берешь эти деньги и спускаешь их на… на что? На салаты?
— На память, Катя. На уважение, — патетично заявил Роман, откусывая кусок хлеба. — Ты меряешь всё железками, а я — отношениями. Приедет тетя Люба из Сызрани, дядя Боря с семьей подтянутся. Они все думают, что мы тут концы с концами сводим, ипотеку платим. А тут — бах! Ресторан «Империал». Живая музыка, ведущий из областного центра, осетрина горячего копчения. Пусть видят, что Роман Сергеевич крепко на ногах стоит. Что я мать люблю и могу себе позволить широкий жест.
Екатерина смотрела на него, и ей становилось физически дурно. Перед ней сидел человек, с которым она делила постель семь лет, и рассуждал о впечатлении, которое он произведет на тетю Любу — женщину, которая на их свадьбе напилась и громко обсуждала, что невеста «тощевата» и «приданого за ней ноль».
— Ты хочешь впечатлить людей, которые нас терпеть не могут? — Екатерина швырнула телефон на стол. Гаджет ударился о клеенку и скользнул к локтю мужа. — Ты ради этого оставил меня без колес? Рома, мастер в сервисе сказал, что у меня тормозные шланги вот-вот лопнут. Это не метафора! Это реальный риск убиться!
— Ой, да хорош заливать! — отмахнулся Роман, наливая себе компот. — Знаю я этих сервисменов. Видят бабу за рулем и начинают лапшу на уши вешать: то сломалось, это отвалилось. Разводят тебя как лохушку, а ты и веришь. Ездит она нормально. Ну, глохнет иногда — сцепление надо плавнее отпускать, я тебе сто раз говорил. Научишься ездить — перестанет глохнуть.
Цинизм его слов был настолько густым, что его можно было резать ножом. Он не просто обесценил её проблему, он перевернул всё так, будто это она виновата в неисправности разваливающегося ведра с гайками.
— То есть, по-твоему, дырявое дно и отсутствие тормозов — это вопрос моего умения водить? — Екатерина уперлась руками в стол, нависая над ним. — Ты слышишь себя? Ты ставишь свою минуту славы перед троюродной родней выше моей жизни. Выше безопасности своей жены!
Роман тяжело вздохнул, всем видом показывая, как он устал от её глупости и мелочности. Он отодвинул пустую тарелку.
— Кать, ты эгоистка. Вот честное слово. У матери юбилей раз в жизни. Я уже внес предоплату, меню утвердил. Там будет фирменная подача мяса с огнем, шоколадный фонтан. Мама всю жизнь на заводе пахала, она заслужила один вечер пожить как королева. А ты за свои железки удавиться готова. Ну поездишь еще полгода на старой, не развалишься. На автобусе покатаешься, здоровее будешь, пешком ходить полезно. А деньги… заработаем еще. Я премию жду в квартал.
— Премию, которой тебе хватает ровно на бензин для твоей «Шкоды»? — жестко отрезала Екатерина. — Не смей прикрываться матерью. Если бы ты хотел сделать ей приятно, ты бы отправил её в санаторий, как мы планировали изначально. Но в санатории никто не увидит, какой ты «щедрый барин». Тебе нужна сцена. Тебе нужны зрители.
— Да, нужны! — вдруг рявкнул Роман, и маска спокойствия слетела. Он ударил ладонью по столу, заставив чашки звякнуть. — Имею право! Я мужик в доме или кто? Я решил, что праздник будет, значит, он будет. И не тебе указывать, куда мне тратить семейный бюджет. Ты вообще в этот «накопительный» сколько внесла? Три копейки со своей зарплаты библиотекаря? Основную массу я туда клал!
Это была ложь. Грязная, наглая ложь. Екатерина работала на двух ставках, брала переводы на дом, сидела ночами с красными глазами, чтобы откладывать каждую свободную тысячу. А Роман, «мужик в доме», половину своей зарплаты тратил на обслуживание своей свежей иномарки, обеды в кафе и бесконечные «пятничные посиделки» с коллегами.
— Ах, ты клал… — прошептала Екатерина. Внутри у неё что-то щелкнуло. Страх за машину исчез, уступив место холодной, кристально чистой ненависти. — Значит, ты мужик, ты решаешь? Хорошо.
Она схватила со стола его тарелку, которую он отодвинул. На ней оставалась жирная лужица масла и кетчупа.
— Кать, ты чего удумала? — насторожился Роман, увидев её взгляд.
— Уровень показываю. Соответствую статусу, — ледяным тоном произнесла она и, не дрогнув, перевернула тарелку прямо на его футболку.
Жирное пятно мгновенно расползлось по серой ткани, кетчуп капнул на домашние штаны. Роман вскочил, опрокидывая стул, его лицо побагровело.
— Ты больная?! — заорал он, отряхиваясь. — Ты что творишь?!
— Готовлю тебя к банкету, — Екатерина говорила тихо, но каждое слово падало как булыжник. — Привыкай выглядеть как клоун, Рома. Потому что именно так ты будешь выглядеть, когда я приду в этот твой «Империал» и громко, в микрофон, расскажу всем гостям, сколько стоит каждый кусок в их глотке. Я расскажу, что этот банкет оплачен ценой моей безопасности.
— Только попробуй, — прошипел он, сжимая кулаки. — Только попробуй опозорить меня перед семьей. Я тебе устрою. Машину она захотела… Пешком будешь ходить, пока не научишься мужа уважать!
— Запомни свои слова про «пешком», — бросила она, разворачиваясь к выходу из кухни. — Очень скоро они тебе пригодятся.
Роман вылетел из ванной, энергично растирая мокрое пятно на груди полотенцем. Его лицо пошло красными пятнами — не столько от стыда, сколько от уязвленного самолюбия. Он швырнул полотенце на спинку дивана, словно бросал перчатку перед дуэлью, и встал в позу оскорбленного патриция, которому плебейка посмела испортить тогу.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас сделала? — прошипел он, глядя на жену с брезгливостью. — Это был оригинал. Три тысячи рублей на ветер. Вот она, твоя суть, Катя. Ломать, пачкать, портить. Ты не созидатель, ты разрушитель. Именно поэтому ты никогда не поймешь широты моего замысла.
Екатерина стояла, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Ярость внутри перегорела в холодную, рассудочную злость. Она смотрела на мужа и видела не спутника жизни, а чужого, опасного человека, живущего в мире розовых пони и кредитных понтов.
— Три тысячи? — переспросила она спокойным, ровным тоном. — Забавно. Ровно столько стоит комплект тормозных колодок, которые я не поменяла в прошлом месяце, потому что мы откладывали каждую копейку в «общий котел». Ты переживаешь за тряпку, Рома? А я переживаю, что когда я жму на тормоз, машину кидает влево так, что руль вырывает из рук.
— Опять ты за своё! — Роман закатил глаза и демонстративно плюхнулся в кресло, доставая телефон. Он начал тыкать пальцем в экран, открывая фотографии с сайта ресторана. — Смотри сюда. Смотри, я тебе сказал! Вот этот зал. Лепнина, позолота, хрусталь. Это уровень, Катя! А меню? Я утвердил заливное из стерляди, ассорти благородных сыров, горячее из мраморной говядины. Там будет шоколадный фонтан и пирамида из шампанского!
Он развернул экран к ней, тыча ей в лицо картинкой роскошно сервированного стола.
— Ты понимаешь, что это значит? — продолжал он, и в его голосе зазвучали фанатичные нотки. — Мать всю жизнь ела макароны по-флотски и котлеты из хлеба. Она заслужила один вечер почувствовать себя аристократкой. А ты мне тут про свои колодки ноешь. Стыдно должно быть! Ты мелочная, Катя. Сквалыга. Тебе жалко для свекрови куска хорошей рыбы.
— Мне не жалко рыбы, — Екатерина подошла ближе, глядя на глянцевые фото банкетного зала. — Мне жалко себя. Ты променял мою безопасность на пирамиду с шампанским. Ты хоть знаешь, что у моей машины днище сгнило настолько, что пассажирское сиденье шатается? Если, не дай бог, боковой удар — машину просто разорвет пополам. Вместе со мной.
— Да хватит нагнетать! — отмахнулся Роман, словно от назойливой мухи. — «Разорвет», «сгнило»… Ездит же? Ездит. Колеса крутятся? Крутятся. У тебя паранойя. Ты просто ищешь повод, чтобы испортить мне праздник. Ты не можешь пережить, что в центре внимания буду я и мама, а не ты со своими вечными проблемами. Техосмотр она прошла? Прошла. Значит, исправна.
— Техосмотр ты купил, Рома, — напомнила Екатерина ледяным тоном. — За две тысячи рублей через знакомого, даже не загоняя машину на стенд. Ты тогда сказал: «Зачем платить больше, это формальность». А теперь эта формальность может стоить мне жизни.
Роман вскочил с кресла, начав нервно расхаживать по комнате. Его раздражало, что жена не восхищается его щедростью, не хлопает в ладоши, узнав про мраморную говядину, а нудит про какие-то железки. Это разрушало его идеальную картинку, где он — благодетель и успешный мужчина.
— Ты мыслишь как нищебродка, — бросил он ей в лицо. — Всё меряешь на свои гайки и болты. А есть вещи важнее. Репутация! Статус! Когда дядя Боря увидит этот стол, он заткнется про то, что я «офисный планктон». Он увидит, кто в семье хозяин. Я нанял ведущего из Москвы, понял? Из Москвы! Он один стоит как твоя развалюха целиком.
Екатерина горько усмехнулась.
— Ведущий из Москвы? Серьезно? То есть ты потратил пятьдесят тысяч, чтобы какой-то напомаженный клоун два часа говорил тосты, пока я буду молиться, чтобы на трассе у меня не отвалилось колесо? Рома, ты слышишь себя? Ты сравниваешь осетрину и человеческую жизнь.
— Я сравниваю вечное и бытовое! — патетично воскликнул муж, взмахнув рукой. — Машина сгниет и отправится на свалку. А память о юбилее останется навсегда. Фотографии, видео… Люди будут годами вспоминать, как Роман Сергеевич гулял! А ты… ты просто хочешь всё контролировать. Тебе не нравится, что я распорядился деньгами без твоего разрешения.
— Без моего разрешения? — Екатерина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Это были наши деньги. Я работала на них так же, как и ты. Я отказывалась от стоматолога, ходила в старом пуховике три зимы, чтобы весной купить безопасную машину. А ты украл у меня эту безопасность. Ты украл моё право доехать до работы живой.
— Не украл, а инвестировал в семью! — рявкнул Роман, окончательно теряя терпение. — Хватит строить из себя жертву! Ничего с твоим корытом не случится. Поездишь аккуратно, не разгоняйся больше сорока, и всё будет нормально. В крайнем случае, на автобус сядешь, корона не упадет. Зато мама будет счастлива. Но тебе ведь плевать на маму, да? Тебе лишь бы свою задницу в тепле возить.
Он подошел к ней вплотную, нависая сверху, пытаясь задавить авторитетом.
— И заруби себе на носу: банкет состоится. В лучшем виде. Я не позволю тебе своим кислым лицом испортить атмосферу. Если начнешь там ныть про свою машину или про цены — я тебя выставлю за дверь. Поняла? Я не посмотрю, что ты жена. Я не дам опозорить меня перед родней.
Екатерина смотрела в его глаза и видела там абсолютную пустоту. Ни капли сочувствия, ни грамма понимания. Только раздутое, болезненное эго, которое требовало подпитки в виде восхищенных взглядов провинциальных родственников. Он действительно считал, что ведущий из Москвы важнее её тормозов. Для него она была просто функцией, досадной помехой на пути к его триумфу.
— Я тебя поняла, Рома, — тихо сказала она. — Ты очень четко расставил приоритеты. Осетрина на первом месте. Мнение дяди Бори — на втором. А моя жизнь — где-то между салфетками и зубочистками.
— Вот и умница, — самодовольно хмыкнул он, решив, что победил в споре. — Наконец-то дошло. Иди погладь мне другую рубашку, синюю. И улыбку на лицо натяни. Мы должны выглядеть идеальной парой.
Он отвернулся и снова уткнулся в телефон, предвкушая свой звездный час. Екатерина молча вышла в коридор. Её взгляд упал на ключницу, где висели брелоки от обеих машин — её старого, умирающего «Daewoo» и его свежей, блестящей «Skoda», купленной в кредит, который они тоже платили из общего бюджета. В её голове начал созревать план, жесткий и неотвратимый, как удар бетонной плиты. Если он хочет войны за ресурсы, он её получит. И пленных в этой войне не будет.
Роман сидел за ноутбуком, словно полководец над картой боевых действий. На экране светилась схема рассадки гостей в банкетном зале «Империала». Он перетаскивал разноцветные кружочки с именами, бормоча под нос что-то о субординации и «правильном соседстве». Екатерина наблюдала за этим спектаклем с дивана, чувствуя, как внутри нарастает тошнотворное ощущение абсурда.
— Кто за пятым столом? — спросила она, нарушив тишину. Голос её звучал сухо, как треск ломающейся ветки.
Роман даже не обернулся, продолжая кликать мышкой.
— Родственники из Тулы. Тетя Света с мужем и их сыновья. Я решил посадить их поближе к сцене, пусть видят ведущего.
— Тетя Света? — Екатерина горько усмехнулась. — Та самая, которая два года назад заняла у нас тридцать тысяч на ремонт и с тех пор не берет трубку? Ты кормишь мраморной говядиной людей, которые нас кинули?
Роман резко развернулся на крутящемся стуле. Его лицо исказила гримаса раздражения, смешанная с высокомерием.
— Катя, ты мелочная до неприличия. Это было недоразумение. У людей были трудности. К тому же, если я их не позову, пойдут слухи, что я злопамятный жмот. А я должен быть выше этого. Я хочу, чтобы они сидели там, ели деликатесы и понимали: Ромка не обеднел от их долга. Ромка процветает. Пусть давятся своей завистью вместе с икрой.
— Икрой? — переспросила Екатерина, чувствуя, как холод пробирает до костей. — Там еще и икра будет? Черная или красная?
— Красная, но в тарталетках с сливочным сыром, высший сорт. И немного черной для украшения стола матери, — с гордостью произнес он. — Каждая баночка — как произведение искусства.
— Каждая баночка — это новый тормозной цилиндр, которого у меня нет, — жестко перебила она. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты меняешь мою безопасность на понт перед ворами и сплетниками. Вот этот твой пятый стол — это комплект зимней резины. А ведущий из Москвы — это капитальный ремонт двигателя. Ты буквально скармливаешь мою машину, мою защиту на дороге, толпе людей, которым на тебя плевать.
— Да что ты заладила со своей машиной! — взорвался Роман, вскакивая с кресла. Он начал мерить шагами комнату, активно жестикулируя. — Ты видишь только грязь под ногами! А я смотрю в небо! Я хочу, чтобы моя мать гордилась сыном. Чтобы тетя Люба, которая всегда ставила мне в пример своего сыночка-бизнесмена, увидела этот стол и заткнулась навсегда. Я хочу видеть их лица, когда вынесут горячее с фейерверками! Это триумф, понимаешь? Мой триумф!
— Это не триумф, Рома. Это диагноз, — тихо сказала Екатерина. — Ты готов рисковать жизнью жены, лишь бы пустить пыль в глаза троюродному брату. Ты не успешный бизнесмен, ты закомплексованный мальчик, который крадет деньги из семьи, чтобы купить чужое восхищение.
— Заткнись! — рявкнул он, и в его глазах блеснула настоящая злоба. — Ты просто завидуешь. Ты всегда была серой мышью. Тебе бы только дома сидеть, копейки считать да гречку варить. Ты не умеешь жить широко. Ты тянешь меня вниз, в своё болото экономии и скуки. Мне стыдно с тобой выходить в люди. Вечно недовольная, вечно в старых шмотках.
Екатерина медленно поднялась с дивана. Слова мужа били наотмашь, но боли уже не было. Была только ясность. Кристальная, звенящая ясность, какая бывает морозным утром.
— В старых шмотках? — переспросила она, подходя к нему вплотную. — А не потому ли я в старых шмотках, что мы полгода выплачивали кредит за твой игровой компьютер? Не потому ли, что ты захотел «Шкоду» в комплектации «Престиж», и мы отдали все накопления на первый взнос? Я хожу в старом, чтобы ты мог играть в успешного человека. Я — фундамент твоего карточного домика, Рома.
— Не преувеличивай свою роль, — фыркнул он, отводя взгляд. — Я зарабатываю достаточно. А этот банкет… Это инвестиция в репутацию семьи.
— В репутацию? — Екатерина взяла со стола список гостей, распечатанный на плотной бумаге. — Давай посмотрим на твою репутацию. Дядя Боря — алкоголик, который устроил драку на похоронах деда. Ты заказал ему виски двенадцатилетней выдержки? Троюродная сестра Лена, которая за глаза называет тебя «офисным планктоном». Ей ты оплатил букет цветов? Ты собираешь цирк уродов, Рома. И платишь за билеты моей жизнью.
Роман вырвал листок из её рук и скомкал его.
— Ты не пойдешь на юбилей, — процедил он сквозь зубы. — Я не позволю тебе сидеть там с кислой рожей и портить всем настроение. Скажу, что ты заболела. Или что на работе завал. Мне не нужна там твоя критика.
— О, я пойду, — спокойно ответила Екатерина. — Я обязательно пойду. Я хочу посмотреть в глаза твоей матери, когда она будет принимать подарки, купленные на деньги, отложенные на ремонт моей «капсулы смерти». Я хочу видеть, как ты будешь улыбаться, зная, что я каждый день рискую не вернуться домой.
— Только попробуй открыть рот, — пригрозил Роман, тыча пальцем в её лицо. — Я тебя уничтожу. Ты никто без меня. Живешь в моей квартире, ездишь на машине, которую я помогал выбирать…
— Которую ты заставил меня купить, потому что на нормальную нам тогда «не хватало», ведь тебе нужен был новый айфон, — напомнила она. — И квартира эта — твоей мамы, а не твоя. Ты такой же приживал, как и эти гости.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Роман тяжело дышал, его лицо пошло красными пятнами. Он понимал, что она права, и от этого ненавидел её еще сильнее. Он ненавидел её за то, что она видит его насквозь, видит его мелочность, его страх показаться неудачником. Она была живым свидетелем его несостоятельности, и он хотел стереть это свидетельство, замазать его блеском ресторанной мишуры.
— Завтра утром, — сказал он глухим голосом, отворачиваясь к окну. — Ты поедешь на мойку. Помоешь свою развалюху, чтобы она не позорила двор перед домом. А потом поедешь в салон красоты. Я записал тебя на укладку. Деньги я перевел мастеру. И не дай бог, ты будешь выглядеть хуже Ленки. Я не потерплю, чтобы мою жену жалели.
Екатерина посмотрела на его сгорбленную спину. Он так ничего и не понял. Он думал, что укладка и чистая машина решат проблему. Он думал, что внешний лоск может перекрыть гнилое нутро ситуации.
— Хорошо, Рома, — сказала она с пугающим спокойствием. — Я сделаю укладку. Я буду выглядеть великолепно. Это будет самый запоминающийся банкет в твоей жизни. Обещаю.
Она вышла из комнаты, оставив его наедине с виртуальной схемой зала, где кружочки с именами врагов и завистников сидели за столами, накрытыми за счет её безопасности. В голове Екатерины план мести обрел окончательные, бритвенно-острые очертания. Жалеть его она больше не собиралась. Время компромиссов закончилось. Настало время платить по счетам.
Субботнее утро началось не с кофе, а с запаха дорогого одеколона, который Роман вылил на себя чуть ли не полфлакона. Он стоял перед зеркалом в прихожей, поправляя галстук-бабочку. Темно-синий костюм, купленный специально для этого дня, сидел на нем безупречно, подчеркивая ту самую «успешность», которую он так жаждал продемонстрировать. Он насвистывал какую-то бравурную мелодию, уже представляя, как будет принимать поздравления и снисходительно кивать дяде Боре.
— Катя! Мы опаздываем! — крикнул он в глубину квартиры, глядя на часы. — Такси до ресторана будет через десять минут, я решил, что на своей не поедем, надо же выпить за здоровье мамы. Ты готова? Надеюсь, ты не накрутила на голове «вавилон», как в прошлый раз?
Дверь спальни открылась, и вышла Екатерина. Роман застыл, не донеся руку с запонкой до манжеты. На ней не было вечернего платья, не было укладки, за которую он заплатил, не было макияжа. Она стояла в потертых джинсах, кроссовках и простой белой футболке. Через плечо висела спортивная сумка. Но самое главное — в правой руке она сжимала связку ключей с знакомым брелоком «Skoda».
— Ты… ты что, издеваешься? — просипел Роман, медленно багровея. — Что за маскарад? Через час сбор гостей! Тетя Люба уже звонила, они подъезжают к «Империалу»!
— Я не еду, Рома, — спокойно ответила Екатерина, и в её голосе звучала сталь, о которую можно было порезаться. — И такси ты сейчас отменишь. Потому что ты поедешь на банкет сам. За рулем.
— Ты пьяная? — он шагнул к ней, глаза его налились кровью. — Какое «сам»? Я пить собирался! И почему ты в таком виде? А ну марш переодеваться! Я не позволю тебе позорить меня своим отсутствием! Что я скажу гостям?
— Скажешь правду. Что твоя жена не может присутствовать, потому что занята обеспечением своей безопасности, — она подкинула ключи от «Шкоды» на ладони и ловко поймала их. — Поскольку ты изъял из бюджета средства на ремонт моей машины, я, как рациональный человек, изымаю у тебя единственное исправное транспортное средство в этой семье.
— Положи ключи, — прорычал Роман, надвигаясь на неё. — Это моя машина. Я на неё кредит брал!
— Кредит, который мы гасили с моей зарплаты, пока ты играл в «танчики» и покупал снасти для рыбалки, — парировала она, не отступая ни на шаг. — Ты сделал выбор, Рома. Ты выбрал осетрину и ведущего из Москвы вместо моих тормозов. Ты решил, что риск оправдан. Отлично. Теперь ты на своей шкуре проверишь, каково это — ездить на пороховой бочке.
Она разжала левую руку. На пол, прямо к начищенным туфлям Романа, со звоном упали ключи от старой, ржавой «Daewoo Nexia».
— Держи. Это твой кортеж на сегодня. Попробуй доехать до «Империала» и не заглохнуть на перекрестке. Там как раз горка перед въездом, ручник не держит, так что будешь ловить машину сцеплением. Удачи, «успешный сын».
— Ты тварь… — прошептал Роман, глядя на ключи у своих ног, как на дохлую крысу. — Ты специально это устроила в день юбилея? Ты хочешь всё разрушить?
— Разрушил всё ты, когда оплатил счет ресторана деньгами, отложенными на мою жизнь, — холодно отрезала Екатерина. — Я забираю «Шкоду». Документы на неё и второй комплект ключей я уже взяла. Я уезжаю к маме. А ты… ты теперь волен делать что хочешь. Хочешь — едь на автобусе, хочешь — на такси, а хочешь — садись в это ведро с гайками и покажи дяде Боре и тете Любе настоящий «мастер-класс» вождения без тормозов. Пусть посмотрят, на чем ездила твоя жена, пока ты пускал им пыль в глаза.
— Да я тебя… — Роман рванулся к ней, пытаясь выхватить ключи от иномарки, но Екатерина резко отшатнулась и выставила вперед руку.
— Только тронь, — тихо предупредила она. — И я прямо сейчас отправляю в общий чат родственников фото сгнившего днища моей машины и скриншот списания средств на твой банкет. С подписью: «Цена маминого юбилея». Тетя Света из Тулы будет в восторге, у неё будет тема для разговоров на год вперед. Ты этого хочешь? Хочешь стать посмешищем до начала застолья?
Роман замер. Его грудь ходила ходуном, лицо пошло пятнами, на лбу выступил пот. Он понимал, что она не шутит. Весь его карточный домик, вся его драгоценная репутация висели на волоске. Если она отправит это фото, никакой ведущий и никакая икра не спасут его от клейма жмота и неудачника, который экономит на безопасности жены.
— Вали, — выплюнул он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Вали отсюда! Чтобы духу твоего не было! Я после банкета замки сменю! Ты сюда больше не войдешь!
— Не трудись, — усмехнулась Екатерина, закидывая сумку на плечо. — Я свои вещи уже собрала. А замки… смени лучше тормозные колодки на «Нексии». Если, конечно, доедешь.
Она развернулась и вышла из квартиры, хлопнув дверью так, что с полки в прихожей упала щетка для обуви.
Роман остался один в тишине коридора. Запах его дорогого одеколона теперь казался удушливым и дешевым. Он посмотрел на часы. До начала банкета оставалось сорок минут. Такси в субботу днем ждать долго. На автобусе в таком костюме ехать — позор.
Его взгляд упал на ключи от «Нексии», лежащие на коврике.
— Ненавижу, — прошипел он, наклоняясь и поднимая старый, потертый пластик. — Стерва. Ну ничего. Я всем скажу, что ты истеричка. Что ты завистливая дура.
Он схватил пиджак и выбежал на лестничную площадку.
Спустя пять минут во дворе раздался надсадный, хриплый кашель двигателя. Машина завелась с третьей попытки, выпустив облако сизого дыма, которое тут же осело на блестящие туфли Романа, когда он вышел протереть грязное лобовое стекло. Он сел за руль, чувствуя, как пружина сиденья впивается в бедро сквозь тонкую ткань брюк.
— Ну, давай, корыто, — злобно пробормотал он, включая передачу.
Машина дернулась и заглохла. Из окна третьего этажа за ним с интересом наблюдал сосед, покуривая сигарету. Роман ударил кулаком по рулю, чувствуя, как рушится его идеальный день. Ему предстояло ехать на главный праздник своей жизни в громыхающей развалюхе, молясь, чтобы она не встала посреди проспекта.
А где-то на выезде из города Екатерина вжала педаль газа новенькой «Шкоды», чувствуя, как машина уверенно и плавно набирает скорость. Она не плакала. Она не жалела. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности. И это чувство стоило любого скандала…
