— Ты отдал наши отпускные деньги своему отцу на новый гараж? Мы не были на море пять лет! Я пахала без выходных, чтобы вывезти детей на солнце, а ты решил, что папе нужнее место для его хлама? Пусть твой папа продает гараж и возвращает деньги, иначе ты поедешь жить к нему! — Вероника не кричала. Она цедила слова сквозь зубы, и от этого её голос звучал не громко, а страшно, как скрежет металла по стеклу.
Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках глянцевые буклеты турецких отелей. Яркая, сочная бумага, пахнущая типографской краской и несбывшейся мечтой, с сухим треском рвалась в её пальцах. Куски с изображениями лазурных бассейнов, шведских столов и счастливых загорелых семей медленно, словно осенние листья, опадали на потертый ковролин.
Стас даже не повернул головы. Он полулежал на диване, вытянув ноги в серых носках на журнальный столик, и меланхолично щелкал пультом, перебирая каналы. Его спокойствие было непробиваемым, словно он сидел в танке, а Вероника обстреливала его из рогатки.
— Ну, началось, — выдохнул он, наконец остановившись на каком-то боевике. — Вероника, прекрати устраивать шоу. Ты сейчас рвешь макулатуру, а я вложил средства в капитальное строение. Чувствуешь разницу? Гараж — это актив. Это стены, крыша, фундамент. А твое море? Две недели мокрой задницы, песок в трусах и обгоревшая кожа. И всё, денег нет. Пшик.
— Актив? — Вероника швырнула остатки буклета ему в грудь. Бумага разлетелась веером, один глянцевый клочок прилип к его футболке. — Какой, к черту, актив, Стас? Твоему отцу шестьдесят пять лет. У него нет машины. Он продал свою «Волгу» три года назад, потому что не прошел медкомиссию по зрению. Зачем ему двухэтажный гараж с ямой? Чтобы хранить там старые банки и подшивки газет «Аргументы и факты» за девяносто восьмой год?
— Батя хочет мастерскую, — буркнул Стас, стряхивая с себя мусор. — Человек на пенсии, ему нужно хобби. Он всю жизнь на заводе горбатился, имеет право на мужской уголок. И вообще, он не просто так попросил. Там кирпич подорожал, бригада цену заломила. Не бросать же стройку на полпути. Это, между прочим, и нам потом достанется. Наследство.
Вероника смотрела на мужа и чувствовала, как внутри, в районе солнечного сплетения, сворачивается тугой горячий узел. Она вспоминала последние полгода. Вспоминала, как брала дополнительные смены в графике, как сидела ночами за отчетами, пока Стас храпел в соседней комнате. Как они с детьми, семилетним Артемом и пятилетней Лизой, зачеркивали дни в календаре, обводя красным фломастером дату вылета. Дети уже собрали свои рюкзачки. Артем положил туда маску для ныряния, которую купил на сэкономленные карманные деньги.
— Наследство, — повторила она, делая шаг к дивану. — Ты украл у своих детей лето ради наследства, которое состоит из груды кирпичей в садовом товариществе «Энергетик»? Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Я сегодня полезла в шкаф, чтобы пойти в турагентство оплатить бронь. А там пусто. Только резинка от пачки денег валяется. Ты даже не сказал мне. Ты просто взял и вынес двести тысяч из дома, как вор.
— Я не вор, я глава семьи! — Стас резко сел, спустив ноги с дивана. Его лицо начало наливаться красным. — Это общий бюджет. Я посчитал, что сейчас приоритетнее помочь отцу. Он, между прочим, нас вырастил. А на море твоё в следующем году съездим. Никто не умрет без олинклюзива. Подумаешь, трагедия. На речку сходят, вон карьер за городом есть. Вода везде мокрая.
— В следующем году? — Вероника горько усмехнулась. — Ты это говорил в прошлом году, когда мы купили тебе новый компьютер, потому что старый «не тянул твои задачи». Ты это говорил два года назад, когда мы меняли коробку передач на твоей машине. Всегда есть что-то важнее нас. Важнее меня, важнее детей. Но отдать всё свекру на его блажь — это финиш, Стас.
Она подошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло. На улице было серо и пыльно, типичное лето в спальном районе, где из развлечений — только пивной ларь и детская площадка с оторванными качелями.
— Я звонила в отель, — сказала она, не оборачиваясь. — Бронь держат до завтрашнего обеда. Если денег не будет, она сгорает. Цены уже выросли, мы по раннему бронированию еле влезли. У тебя есть сутки.
— Сутки на что? — насторожился Стас.
— Чтобы вернуть деньги. Звони отцу. Езжай к нему. Занимай у друзей. Продавай свой компьютер, почку, душу дьяволу — мне плевать. Но завтра двести тысяч должны лежать на столе.
Стас фыркнул, снова откидываясь на спинку дивана. Он явно не верил в серьезность её слов. Для него это был привычный фон семейной жизни — жена поворчит, попилит, а потом смирится и пойдет жарить котлеты.
— Не говори ерунды, Вероника. Деньги уже у прораба. Батя закупил пеноблоки и цемент. Никто ничего возвращать не будет. Это стройка, там живой процесс. И вообще, прекрати считать деньги моего отца. Ты лучше подумай, как мы будем выходные проводить. Я тут подумал… раз уж мы остаемся, можно на дачу поехать. Помогу бате с кладкой, а ты с детьми на воздухе побудешь. Клубника пошла, опять же.
Вероника медленно повернулась. В её взгляде не было ни капли тепла. Она смотрела на него так, как смотрят на грязное пятно на любимой скатерти — с брезгливостью и желанием немедленно это оттереть.
— Ты сейчас серьезно? — спросила она очень тихо. — Ты предлагаешь мне поехать на дачу, чтобы я смотрела на этот гараж? На памятник нашему украденному отпуску? И, наверное, я еще должна буду готовить на твою бригаду строителей? Кормить твоего папу, пока он будет рассказывать, какой он хозяйственный?
— А что такого? — искренне удивился Стас. — Бате приятно будет. Он же для внуков старается, гараж потом им останется. Ты эгоистка, Вероника. Думаешь только о своем загаре. А о семейных связях кто думать будет?
Вероника подошла к журнальному столику, взяла пульт, который лежал рядом с ногами мужа, и выключила телевизор. Экран погас, и в черном пластике отразилось растерянное лицо Стаса.
— Семейные связи, говоришь? — переспросила она. — Хорошо. Давай поговорим о связях. Ты ведь понимаешь, что Артем вчера перед сном спрашивал, сколько часов лететь на самолете? Он карту рисовал. Он друзьям во дворе рассказал. А завтра мне придется сказать ему, что папа решил купить дедушке кирпичи вместо моря. Как думаешь, насколько крепкой станет ваша с ним связь после этого?
— Не смей настраивать детей против меня! — рявкнул Стас, вскакивая. — Ты вечно всё драматизируешь! Скажешь, что рейс отменили. Что вирус какой-нибудь. Придумай что-то, ты же у нас умная.
— Врать? — Вероника прищурилась. — Ты предлагаешь мне врать детям, чтобы прикрыть твою задницу? Нет, дорогой. В этот раз я врать не буду. Я скажу им правду. Каждое слово.
Она развернулась и пошла к выходу из комнаты.
— Куда ты пошла? — крикнул Стас ей в спину. — Мы не договорили! Включи телик!
— Я иду собирать детей, — бросила она через плечо. — Мы идем гулять. А ты, пока нас нет, ищешь деньги. И молись всем богам, в которых ты не веришь, чтобы ты их нашел. Потому что если завтра бронь сгорит — сгорит не только она.
Стас не остался в гостиной. Одиночество перед выключенным телевизором, видимо, давило на него сильнее, чем перспектива продолжения разговора. Он поплелся за Вероникой на кухню, где она, сжав губы в тонкую белую линию, с остервенением натирала и без того чистую столешницу. В воздухе висело электрическое напряжение, от которого, казалось, вот-вот начнут лопаться лампочки.
Муж остановился в дверном проеме, сунув руки в карманы домашних треников. Он выглядел как нашкодивший подросток, который уверен, что если сделать достаточно жалобное лицо, то двойку в дневнике не заметят. Но в его глазах всё еще читалась та самая непрошибаемая уверенность мужчины, которого мама в детстве перехвалила.
— Вероника, ну послушай, — начал он, стараясь придать голосу рассудительность. — Ты зря завелась. Я тут пока сидел, всё прикинул. Ну, пролетели с Турцией, бывает. Форс-мажор. Но ведь это знак, что нам надо быть ближе к земле, к родным. Я серьезно насчет дачи. Погода обещает быть отличной. Я куплю детям этот… как его… бассейн надувной. Большой, каркасный! Воды натаскаем, нагреется за день. Чем тебе не море?
Вероника замерла с тряпкой в руке. Медленно, очень медленно она повернула голову. Если бы взглядом можно было делать трепанацию черепа, Стас уже лежал бы на линолеуме с вскрытой черепной коробкой.
— Бассейн надувной? — переспросила она ледяным тоном. — Ты предлагаешь мне заменить пятизвездочный отель с аквапарком и аниматорами на резиновую лохань посреди стройплощадки? Ты хочешь, чтобы наши дети дышали цементной пылью и слушали маты твоего отца, когда он будет класть кирпич?
— Ну зачем ты так про отца? — поморщился Стас. — Он же ждет. Он уже шашлык замариновал, звонил недавно. Говорит: «Привози внуков, я им место под фундамент покажу». Это же воспитательный момент! Труд облагораживает. Артем гвозди подавать будет, Лиза ягодки собирать. Это лучше, чем тупо лежать на шезлонге и жир нагуливать.
Вероника швырнула тряпку в раковину. Шлепок прозвучал как пощечина.
— Труд? — она шагнула к мужу, загнав его обратно в коридор одним своим видом. — Давай поговорим о труде, Стас. И о стоимости этого труда. Я видела смету, которая лежала у тебя на столе неделю назад. Я тогда не придала значения, думала, твой папа сам строит. А теперь пазл сложился. Немецкие автоматические ворота с пультом управления. Облицовочный кирпич цвета «баварская кладка». Утепленная кровля. Стас, скажи мне, глядя в глаза: зачем твоему отцу в дачном кооперативе, где зимой отключают свет, гараж стоимостью в хорошую иномарку?
Стас отвел взгляд, начав ковырять ногтем обои.
— Он хочет качественно. Чтобы на века. Он старой закалки человек, не любит дешевку.
— Не любит дешевку? — Вероника горько рассмеялась. — За чужой счет легко быть эстетом! Ты понимаешь, что эти ворота стоят как две наши путевки? Ты купил ему игрушку! Дорогую, бессмысленную игрушку, чтобы он мог хвастаться перед соседом Петровичем. А твои дети будут сидеть в городе или месить грязь у него на участке, глядя на эти «баварские кирпичи». Ты понимаешь, что ты просто холуй у своего отца? Ты не сын, ты кошелек на ножках!
— Закрой рот! — Стас все-таки взорвался. Его лицо пошло пятнами. — Не смей называть меня холуем! Я помогаю родителям! Это святое! А ты просто жадная, меркантильная баба, которой лишь бы задницу греть! Ты никогда моего отца не любила, всегда нос воротила от его историй, от его дачи!
— Да, не любила! — отрезала Вероника. — Потому что твой отец — эгоист, который вырастил такого же эгоиста. Но дело даже не в этом. Дело в том, как ты это сделал.
Она подошла к нему вплотную, чувствуя запах его дезодоранта, который она сама же ему и подарила. Теперь этот запах вызывал тошноту.
— Три дня назад, Стас. Вспомни вечер вторника. Мы сидели на кухне, пили чай. Я показывала тебе фотографии отеля. Спрашивала, какой номер лучше брать — с видом на сад или на море. Ты сидел напротив, пил чай с печеньем, смотрел мне в глаза и кивал. Ты говорил: «Да, дорогая, бери с видом на море, там тише». Ты обсуждал со мной трансфер. Ты рассуждал, какие экскурсии мы возьмем.
Вероника сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Воздуха катастрофически не хватало.
— А деньги уже были у отца. Ты уже отдал их. Ты сидел, жрал печенье и врал мне в лицо. Ты знал, что мы никуда не полетим. Знал, что денег нет. Но ты продолжал этот спектакль. Зачем? Надеялся, что я забуду? Что само рассосется? Или ты просто трус, который боялся сказать правду, пока не приперло?
Стас молчал. Аргументы про «святой долг» и «свежий воздух» закончились. Против факта этого циничного, холодного вранья у него не было защиты. Он действительно надеялся дотянуть до последнего, а там… ну, поскандалит и успокоится. Куда она денется с подводной лодки?
— Я… я не хотел расстраивать тебя раньше времени, — пробормотал он наконец, и это прозвучало настолько жалко, что Веронике захотелось вымыть руки с хлоркой.
— Раньше времени? — переспросила она тихо. — Время вышло, Стас. Ты не просто украл деньги. Ты украл у меня уважение к тебе. Я сейчас смотрю на тебя и не вижу мужчину. Я вижу маленького мальчика, который боится папу, но при этом готов предать жену и детей, лишь бы папа погладил по головке и сказал «молодец».
— Хватит! — Стас оттолкнул её плечом и прошел к холодильнику. Достал банку пива, с треском вскрыл её. Пена брызнула на пол, но он не обратил внимания. — Ты драматизируешь. Деньги — дело наживное. Заработаю я еще. А отец у меня один. И если ему нужен гараж сейчас, пока здоровье позволяет стройкой рулить, значит, будет гараж. А вы с детьми потерпите. Не сахарные, не растаете. И на дачу поедете, как миленькие. Я сказал — поедем все вместе. Нечего мне тут бойкоты устраивать. Я глава семьи, и я решил так.
Он сделал жадный глоток, демонстративно глядя поверх головы Вероники, показывая, что разговор окончен. Это была его любимая тактика — натворить дел, а потом объявить себя главным, чьи решения не обсуждаются.
Вероника смотрела на него и чувствовала, как внутри переключается невидимый тумблер. Жалость, сомнения, попытки найти компромисс — всё это сгорело в топке его последнего заявления. «Я сказал — поедем».
— Ты решил? — переспросила она. Её голос стал абсолютно спокойным, деловым. Таким тоном патологоанатомы диктуют время смерти. — Хорошо. Раз ты такой решительный, то сейчас мы проверим, насколько далеко простирается твоя власть.
Она развернулась и пошла не в детскую, а в спальню. Туда, где стоял большой шкаф-купе.
— Ты куда опять? — крикнул Стас, не отрываясь от банки. — Пиво будешь? Остынь, говорю!
Вероника не ответила. Она открыла дверцу шкафа с такой силой, что та ударилась об ограничитель. Перед ней висели его рубашки, стояли коробки с его вещами. Весь его уютный, налаженный быт, который она создавала годами.
— Значит, ты решил, — прошептала она себе под нос. — А теперь посмотришь, что решила я.
— Это еще зачем? — спросил он, нервно сглотнув. Банка пива в его руке хрустнула, деформируясь под пальцами. — Ты решила к маме свалить? Ну и катись. Напугала ежа…
— Ты не понял, Стас, — голос Вероники звучал глухо, будто она говорила из бочки. Она не смотрела на него, методично выгребая с полок его джинсы, футболки и свитеры. Вещи летели в чемодан бесформенной кучей, теряя ту самую аккуратность, которую она наводила годами. — Я никуда не ухожу. Это мой дом. И дети останутся здесь. А вот ты отправляешься в свой персональный рай. К воротам с электроприводом.
До Стаса смысл слов доходил медленно, как доходит звук через толстое стекло. Он смотрел на свои любимые рубашки, которые Вероника сминала безжалостными движениями, и его лицо начало вытягиваться.
— Эй, полегче! — рявкнул он, делая шаг вперед и хватая её за запястье. — Ты чего устроила? Это и моя квартира тоже! Ты не имеешь права меня выгоняли! У меня тут прописка, между прочим!
Вероника вырвала руку. В её глазах не было слез, только сухая, колючая ненависть.
— Прописка? — переспросила она. — А совесть у тебя где прописана, Стас? В гараже у папы? Вот там и живи. Я не собираюсь делить постель с человеком, который крысит деньги у собственных детей. Я подаю на развод. А пока суд да дело, поживешь у родителей. Ты же так хотел к ним, так рвался на дачу. Вот и наслаждайся свежим воздухом. Круглосуточно.
Она швырнула в чемодан его несессер с бритвенными принадлежностями. Звук удара пластика о пластик прозвучал как выстрел. Стас отшатнулся, его уверенность дала трещину. Он понял, что это не обычная ссора, где можно перекричать, хлопнуть дверью, а потом помириться ночью. Это был конец. И от страха он перешел в нападение, выбрав самое привычное оружие — телефон.
— Ах так? — зашипел он, выхватывая смартфон из кармана. — Развод? Выгоняешь? Ну ладно. Сейчас мы узнаем, что об этом думают нормальные люди. Я отцу позвоню. Пусть он тебе вправит мозги. Он тебе объяснит, как с мужем разговаривать надо.
Он яростно тыкал пальцем в экран, намеренно включив громкую связь. Гудки разносились по комнате, отражаясь от стен, создавая атмосферу дешевого фарса. Вероника остановилась. Ей было интересно, до какой степени низость он сможет опуститься. Прикрываться папочкой в сорок лет — это было дно.
— Да, сынок! — бодрый голос свекра, Виктора Ивановича, ворвался в спальню. На заднем фоне слышался стук топора и лай соседской собаки. — Что, уже выезжаете? Я тут мангал раздуваю, угли как раз подойдут!
Стас набрал в грудь воздуха, глядя на жену с торжествующим видом.
— Пап, тут такое дело… Вероника взбесилась. Узнала про гараж. Вещи мои собирает, из дома выгоняет. Говорит, развод. Ты скажи ей, пап! Скажи, что это для семьи, что гараж — это капитал!
Повисла пауза. Слышно было только, как где-то далеко лает собака. Вероника скрестила руки на груди, ожидая приговора. Она знала Виктора Ивановича. Знала его лучше, чем думал Стас.
— Выгоняет, говоришь? — голос свекра стал настороженным, из него исчезли радостные нотки. — Ну, это она сгоряча. Бабы, они эмоциональные. Ты ей скажи, что ворота — немецкие, гарантия десять лет…
— Да говорил я! — перебил Стас, почти плача. — Она не слушает! Пап, я к вам сейчас приеду. С вещами. Поживу пока у вас, пока она не остынет. Месяцок-другой. Заодно стройку закончим, а?
В трубке снова повисла тишина, но на этот раз она была тяжелой, липкой.
— Э-э-э… сынок, — протянул Виктор Иванович, и тон его изменился кардинально. Теперь это был голос человека, который очень не хочет проблем. — Пожить? Ну, ты понимаешь… Мать рассаду выставила во всех комнатах, на веранде банки с краской стоят. Да и диван тот старый мы выбросили. Тебе спать-то негде будет, если только на полу…
Стас замер. Он смотрел на телефон так, будто тот превратился в ядовитую змею.
— Пап, ты чего? Я же на улице остаюсь. Ты же сам говорил: «Родительский дом — твой дом». Я тебе триста тысяч на этот гараж отдал!
— Ты деньгами не попрекай! — тут же огрызнулся отец, и в его голосе прорезались стальные нотки собственника. — Деньги — это помощь. Дело добровольное. А жить у нас… Мы с матерью люди пожилые, нам покой нужен. Режим, давление. Ты храпишь, ходишь поздно. Да и зачем тебе это? Ты мужик или нет? Разбирайся со своей женой сам. Нечего к родителям бегать чуть что. У меня стройка стоит, мне помощник нужен, а не квартирант с проблемами.
Гудки отбоя прозвучали как похоронный марш по иллюзиям Стаса. Он медленно опустил руку с телефоном. Его лицо, еще минуту назад красное от гнева, стало серым. Предательство ударило оттуда, откуда он ждал защиты. Тот самый «святой» отец, ради прихоти которого он обокрал семью, только что, по сути, захлопнул перед ним дверь того самого гаража.
Вероника не злорадствовала. Ей было даже не смешно. Ей было брезгливо. Она молча подошла к чемодану, застегнула молнию с резким жужжащим звуком и поставила его вертикально.
— Вот видишь, Стас, — тихо сказала она. — Твоему папе не нужен ты. Ему нужны были твои деньги и твои руки. А теперь, когда у тебя проблемы, ты стал неудобен. А мне… мне ты перестал быть нужен в тот момент, когда решил, что быть хорошим сыном важнее, чем быть порядочным мужем и отцом.
Стас молчал. Он выглядел раздавленным, маленьким и жалким в своих растянутых трениках посреди спальни, которая вдруг стала для него чужой территорией.
— Но я… мне правда некуда идти, — прошептал он, и в этом шепоте уже не было ни гонора, ни агрессии. Только животный страх перед неопределенностью.
— У тебя есть машина, — Вероника подкатила чемодан к его ногам. — И есть ключи от дачи. Сейчас тепло. Переночуешь в машине, посмотришь на свои немецкие ворота. Может, они тебя согреют. А завтра снимешь квартиру. На зарплату. Если, конечно, ты и её не отдал на «баварскую кладку».
— Вероника, не надо… — он попытался схватить её за руку, но она отступила.
— Ключи на тумбочке оставь, — сказала она, направляясь к выходу из комнаты. — Я пойду к детям. Они в наушниках, ничего не слышали. Скажу им, что папа уехал в срочную командировку. Чтобы не разрушать их мир прямо сейчас. У тебя есть десять минут, чтобы исчезнуть. Если не уйдешь — я вызову полицию. И поверь, Стас, я это сделаю. Я больше не играю в «потерпим».
Она вышла и плотно прикрыла за собой дверь. Стас остался один. Он слышал, как за стеной бормочет телевизор, как на кухне капает кран, который он обещал починить полгода назад. Он посмотрел на чемодан, потом на телефон, который все еще сжимал в руке. На экране высветилось уведомление от банка: списание за обслуживание карты. Жалкие шестьдесят рублей. Это было единственное, что у него осталось своего.
Медленно, как старик, он взял ручку чемодана. Колесики снова загрохотали по ламинату, но теперь этот звук был звуком поражения. Стас уходил не в «новую жизнь» и не к «истокам». Он уходил в пустоту, которую создал собственными руками, оплатив её по самому высокому тарифу.
Ночная трасса встретила Стаса мелким, противным дождем, который, казалось, пытался смыть с лобового стекла не только грязь, но и остатки его самообладания. Дворники монотонно скрипели: «ду-рак, ду-рак, ду-рак». Он ехал к родительской даче не потому, что хотел там быть, а потому, что инстинкт раненого зверя гнал его в единственное знакомое укрытие, даже если там его не ждали.
Спустя час фары выхватили из темноты мокрый штакетник и те самые ворота. Они действительно выглядели внушительно: темно-шоколадный цвет, благородная фактура под дерево, автоматический привод. Триста тысяч рублей. Отпуск детей, нервы жены, уют в квартире — всё это сейчас стояло перед ним в виде куска металла и пластика. Стас заглушил мотор. Тишина дачного поселка давила на уши.
Он вышел из машины. Дождь тут же забрался за шиворот. Стас подошел к воротам и положил руку на холодную поверхность. Гладкая. Идеальная. Мертвая. — Ну привет, — прошептал он в темноту. — Вот мы и встретились.
В доме родителей было темно. Только на втором этаже, в спальне, горел тусклый ночник. Стас представил, как отец сейчас спит, довольный тем, что завтра продолжит свою бесконечную стройку, а мать, возможно, перебирает семена. Им было тепло. А он стоял здесь, у своего «подарка», чувствуя себя бездомным псом. Звонить в дверь он не стал. Слова отца: «Нам покой нужен» — звучали в голове набатом. Гордость, или то, что от неё осталось, не позволила ему стучаться и умолять пустить на коврик.
Стас вернулся в машину, откинул спинку сиденья настолько, насколько позволял салон бюджетного седана, и накрылся курткой. Ноги упирались в бардачок, руль давил в бок. Сон не шел. Перед глазами стояло лицо Вероники — спокойное, решительное, чужое. Он вспоминал, как пять лет назад они мечтали об этой поездке. Как сын рисовал море, которое никогда не видел. Как дочь примеряла купальник перед зеркалом. «Я всё исправлю», — думал он, проваливаясь в беспокойную дрему. — «Заработаю. Верну. Она поймет». Но где-то в глубине души ледяной осколок истины подсказывал: ничего уже не исправить. Доверие — это не деньги, его нельзя накопить заново с зарплаты.
Утро выдалось серым и промозглым. Стаса разбудил стук в окно. Он дернулся, ударившись коленом о рулевую колонку, и открыл глаза. Снаружи стоял отец. Виктор Иванович был в старом ватнике и галошах, бодрый, румяный, с кружкой чая в руке.
Стас опустил стекло. В салон ворвался запах сырой земли и дыма. — О, явился всё-таки! — отец не выглядел удивленным или расстроенным. Он улыбался так, словно Стас приехал на пикник. — А я смотрю — машина знакомая. Чего домой не зашел? Мать блинов напекла.
Стас смотрел на него и не узнавал. Неужели этот человек вчера по телефону отчитывал его, как школьника, и отказывал в ночлеге? — Ты же сказал… места нет, — хрипло проговорил Стас, протирая лицо ладонями. Щетина неприятно колола кожу. — Ой, да брось ты! — махнул рукой Виктор Иванович. — Сгоряча сказал. Да и ты хорош, придумал тоже — развод! Из-за гаража! Бабы подуются и простят. Главное — настойчивость. Выходи давай, ворота надо проверить. Я пульт еще не настроил до конца, там какая-то хитрая система.
Отец повернулся и пошел к воротам, шлепая галошами по лужам. Он любовно погладил створку, нажал кнопку на брелоке. Ворота бесшумно, с мягким жужжанием поползли вверх. — Видал? — крикнул он, оборачиваясь к сыну. — Немецкое качество! Это тебе не хухры-мухры. Соседи вчера все шеи посворачивали. Михалыч от зависти чуть не лопнул. Говорит: «Буржуем стал, Витя». А я ему: «Сын подарил! Уважает отца!»
Стас вышел из машины. Его шатало от усталости и голода. Он смотрел на отца, который сиял, как начищенный самовар, и вдруг всё понял. Виктору Ивановичу было плевать, где ночевал его сын. Ему было плевать, что семья сына рушится. Ему было важно только одно: «Михалыч лопнул от зависти». Гараж был не необходимостью. Ворота были не для удобства. Всё это было памятником тщеславию одного пожилого эгоиста, построенным на руинах счастья другого человека.
— Пап, — тихо позвал Стас. — А? Иди сюда, смотри, как доводчик работает! — отец даже не смотрел на него, увлеченный механизмом. — Я уезжаю. Виктор Иванович замер. Медленно обернулся, нахмурив седые брови. — Куда это? А завтрак? А помочь мне с проводкой? Я думал, ты на выходные останешься, раз уж жена выгнала. — Нет, пап. Мне надо работу искать. Вторую. Или третью. Квартиру снимать. — Тьфу ты, — сплюнул отец. — Ну что ты за мужик такой? Чуть что — сразу в кусты. Снимать он будет… Деньги лишние? Лучше бы матери на теплицу добавил, раз уж такой богатый.
Стас горько усмехнулся. Это было даже смешно. Абсурдность ситуации достигла предела. — Знаешь, пап, — сказал он, садясь обратно в машину и захлопывая дверь. — Ворота отличные. Правда. Красивые. Надеюсь, они будут согревать тебя долгими зимними вечерами лучше, чем внуки, которые теперь вряд ли сюда приедут.
Он завел двигатель. Отец что-то кричал, размахивая руками, тыкал пальцем в сторону дома, потом в сторону недостроенного гаража. Но за стеклом его голос был не слышен, как в немом кино. Стас включил заднюю передачу. Немецкие ворота были открыты, приглашая внутрь, в «родовое гнездо», но Стас развернул машину прочь.
Через три месяца их развели. Суд был быстрым и сухим. Вероника не скандалила, не требовала невозможного, только алименты и раздел имущества. Квартира осталась ей и детям, Стас не стал претендовать на долю, оставив её в счет долга перед семьей. Это был его единственный мужской поступок за последние годы.
Он снял крошечную студию на окраине города. Пустую, с чужим запахом и дешевыми обоями. Вечерами он сидел на неудобном диване, ел пельмени из пачки и листал ленту в соцсетях. Иногда он видел новые фото Вероники. Она похудела, сменила прическу и выглядела… спокойной. На одном из фото дети строили замок из песка. Не в Турции, конечно, а на местном городском пляже, но они смеялись. Искренне, счастливо. Без него.
Звонок телефона вырвал его из оцепенения. На экране высветилось: «Папа». Стас долго смотрел на вибрирующий смартфон. Он знал, что услышит. Жалобы на давление, рассказ про урожай кабачков или просьбу привезти цемента, потому что «ворота есть, а крыша течет». Палец замер над красной кнопкой. — Алло? — голос Стаса был ровным, без прежнего подобострастия. — Стасик, сынок! — затараторил отец. — Ты чего не приезжаешь? Тут механизм заело у ворот, скрипит что-то. Надо бы мастера вызвать, а это дорого. Ты бы приехал, посмотрел, ты же платил… — Я занят, пап, — перебил его Стас. — Чем это ты занят? Выходной же! — Я живу, пап. Пытаюсь жить. А ворота… — он посмотрел в окно на серые многоэтажки. — У них гарантия десять лет. Звони в сервис.
Он нажал отбой и положил телефон экраном вниз. В комнате было тихо. Одиночество было тяжелым, но честным. Он потерял семью, пытаясь быть хорошим сыном для того, кто этого не ценил. Теперь ему предстояло самое трудное: научиться быть просто человеком. Для себя. Стас встал, подошел к календарю и обвел красным маркером следующую субботу. День, когда ему разрешено видеться с детьми. Он поведет их в парк. Купит мороженое. И, может быть, впервые за долгое время просто послушает, о чем они говорят, вместо того чтобы думать, как угодить кому-то еще.
Жизнь продолжалась. Скрипучая, сломанная, как те самые ворота, но всё-таки продолжалась…
