Лена почувствовала это где-то после обеда — странную тяжесть в висках, ломоту в суставах, будто кто-то невидимый методично выкручивал ей руки и ноги. Она попыталась не обращать внимания, допила остывший кофе и вернулась к компьютеру. Дедлайн по проекту был завтра, и клиент уже третий раз за неделю просил внести правки.
К трём часам буквы на экране начали расплываться. Лена потёрла глаза, откинулась на спинку стула и только тогда осознала, что её знобит. Она прижала ладонь ко лбу — горячий, определённо горячий. Термометр показал тридцать восемь и семь.
— Отлично, — пробормотала она, укутываясь в плед, который обычно лежал на диване. — Просто замечательно.
За окном моросил февральский дождь, превращая город в серую акварель. Квартира казалась слишком пустой и слишком тихой. Лена посмотрела на часы — половина четвёртого. Андрей вернётся не раньше семи. Может, даже позже. Она попыталась вспомнить, есть ли в аптечке жаропонижающее, но память услужливо подсказала: таблетки кончились прошлой зимой, когда болел сам Андрей. Тогда он три дня пролежал с температурой, а она бегала в аптеку, варила ему куриный бульон и меняла холодные компрессы.
Теперь настала её очередь.
Лена взяла телефон. Пальцы дрожали — то ли от слабости, то ли от озноба. Она набрала номер мужа и прислушалась к длинным гудкам. Раз, два, три…
— Алло, Лен? — голос Андрея звучал рассеянно, где-то на фоне слышались голоса коллег и стук клавиатуры.
— Привет. Слушай, мне плохо. Температура почти тридцать девять. Можешь по дороге домой зайти в аптеку? Нужно жаропонижающее.
Пауза. Слишком долгая пауза.
— Лен, у меня сегодня… Я обещал маме заехать. Она звонила утром, говорит, что давление скачет, нужно ей продукты привезти и лекарство у неё заканчивается.
Лена закрыла глаза. Давление. Опять это проклятое давление. Надежда Викторовна уже полгода жаловалась на давление — каждую неделю новый симптом, новая причина вызвать сына. То сердце прихватило, то голова кружится, то в ногах слабость. Врачи ничего не находили, таблетки не помогали, зато на сына это действовало безотказно.
— Андрей, мне правда плохо, — Лена старалась говорить спокойно, хотя в горле стоял комок. — Я не могу сама идти. У меня температура под сорок.
— Ну я понимаю, солнце. Я куплю тебе, конечно. Просто сначала к маме заеду, это буквально на полчаса, а потом сразу к тебе. Ладно? Потерпи немного.
— Потерпи? — голос Лены сорвался. — Андрей, ты понимаешь, что говоришь? Мне нужно лекарство сейчас, а не через три часа! Твоя мать в десятый раз за месяц придумывает себе болезни, а я действительно больна!
— Лена, не начинай, пожалуйста. Она моя мать. Ей плохо.
— Ей всегда плохо именно тогда, когда ты нужен мне! — Лена почувствовала, как слёзы жгут глаза. От температуры, от обиды, от беспомощности. — Каждый раз, Андрей. Каждый чёртов раз. Помнишь мой день рождения? Она «слегла» в тот же вечер. Помнишь, как мы планировали поехать за город? Она в последний момент «не могла встать с кровати». А когда у меня была защита диплома, и мне было важно, чтобы ты был рядом, у неё внезапно…
— Лена, хватит! — голос Андрея стал жёстким. — Ты опять начинаешь эту тему. Моя мать больна. Ей шестьдесят два года, она одна живёт. Кто о ней позаботится, если не я?
— А кто позаботится обо мне? — прошептала Лена, но он, кажется, не услышал.
— Я всё понимаю, мне тоже нелегко. Но она же моя мать. Я не могу её бросить. Съезжу быстро, привезу ей лекарства, проверю, всё ли в порядке, и сразу домой. Ты же взрослая, переживёшь пару часов.
Что в этот момент случилось и сама Лена понимала с трудом. Может быть, это была капля, переполнившая чашу. Может быть, температура выжгла остатки терпения. А может, она просто устала — устала быть второй, третьей, десятой в списке приоритетов собственного мужа.
— Ты поедешь к своей мамочке, когда мне нужно купить лекарство?! — выкрикнула она в трубку, и голос её прозвучал чужим, истеричным. — Тогда у неё и оставайся! Я сменю замки!
Она швырнула телефон на диван и разрыдалась. Слёзы текли горячими, солёными ручьями, смешиваясь с потом на разгорячённом лице. Всё тело ломило, голова раскалывалась, но физическая боль была ничем по сравнению с той пустотой, которая разверзлась внутри.
Четыре года брака. Четыре года она верила, что они — команда. Что когда станет трудно, они будут опорой друг другу. Но реальность оказалась другой. Надежда Викторовна прочно заняла место между ними — невидимая, но всегда присутствующая третья в их отношениях.
Лена вспомнила, как всё начиналось. Первый год после свадьбы Андрей ездил к матери раз в неделю — по воскресеньям, помогал по дому, чинил что-то, привозил продукты. Это казалось нормальным, правильным. Лена даже умилялась: какой заботливый сын. Но потом воскресенья превратились в субботы и воскресенья. Потом добавились среды. А последние полгода не проходило и трёх дней, чтобы Надежда Викторовна не позвонила с очередной «катастрофой».
— Андрюша, у меня сердце так стучит, боюсь, инфаркт начинается.
— Сынок, давление сто восемьдесят, я тут одна, вдруг мне плохо станет.
— Андрей, мне страшно, приезжай, пожалуйста.
И он ехал. Всегда. Бросал всё и ехал. Отменял планы, откладывал дела, игнорировал просьбы Лены. Его мать была превыше всего.
Лена попыталась встать, но комната закружилась. Она схватилась за подлокотник дивана, ощущая, как ноги подкашиваются. Нужно дойти до кухни, выпить хотя бы воды. Температура явно поднималась.
С трудом она добралась до крана, налила стакан холодной воды и жадно выпила. Вода обожгла воспалённое горло, но принесла секундное облегчение. Лена посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной: красные пятна на щеках, лихорадочный блеск в глазах, спутанные волосы. Она выглядела так, как себя чувствовала — больной и несчастной.
Телефон на диване завибрировал. Андрей. Лена не стала отвечать. Второй звонок. Третий. Потом пришло сообщение: «Лен, не будь ребёнком. Я скоро буду».
Ребёнком. Она — ребёнок. Она, которая работает из дома, чтобы успевать и карьеру делать, и дом вести. Которая готовит ужины, стирает его рубашки, гладит костюмы. Которая терпит эти бесконечные визиты к свекрови, эти воскресные обеды, где Надежда Викторовна тонко, но настойчиво намекает, что Лена «не так» готовит, «не так» одевается, «не так» себя ведёт.
«Андрюша всегда любил борщ с мясом, а ты что-то лёгкое вечно готовишь».
«Женщина должна быть женщиной, а не в этих твоих штанах ходить».
«Вы когда детей заведёте? Мне уже шестьдесят, хочется внуков понянчить».
И Андрей молчал. Всегда молчал. Не заступался, не останавливал мать, не говорил, что Лена — прекрасная жена, что её борщ — самый вкусный, что они заведут детей, когда сами захотят. Он просто кивал, соглашался и просил Лену «не обращать внимания, мама просто переживает».
Лена вернулась на диван и снова измерила температуру. Тридцать девять и три. Голова раскалывалась так, что хотелось кричать. Она закрыла глаза и попыталась дышать глубоко, ровно, как учила её когда-то мама. Мама. Лена вспомнила, как в детстве, когда она болела, мама сидела рядом всю ночь, меняла компрессы, читала сказки, гладила по голове. Мама никогда не говорила «потерпи», «я занят», «подожди». Мама просто была рядом.
А теперь мамы не было уже пять лет. Автокатастрофа в одночасье забрала самого близкого человека. И Лена осталась совсем одна — без матери, без братьев и сестёр, с отцом, который после смерти жены замкнулся в себе и почти не выходил на связь. Андрей тогда был опорой. Он держал её за руку на похоронах, обнимал по ночам, когда она не могла заснуть, говорил, что теперь они — её семья, что он всегда будет рядом.
Но где он сейчас? Едет к своей матери, которая в очередной раз решила разыграть спектакль.
Часы показывали половину шестого. Лена поняла, что засыпает — температура и слабость делали своё дело. Она натянула плед до подбородка и провалилась в горячечную дрёму, где перемешались образы Андрея, его матери, белых халатов и бесконечных больничных коридоров.
Очнулась она от звука ключа в замке. Лена открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на входной двери. Андрей вошёл с пакетами в руках, и первое, что она увидела — его лицо, изменившееся, испуганное.
— Господи, Лена, — он бросил пакеты и кинулся к ней. — Ты вся горишь. Почему не ответила на звонки? Я волновался!
Она хотела ответить что-то резкое, что-то обличающее, но язык не слушался. Андрей приложил руку к её лбу и побледнел.
— У тебя же жар. Сколько температура?
— Не знаю, — прошептала Лена. — Давно не мерила.
Он схватил термометр. Минута ожидания показалась вечностью. Тридцать девять и восемь.
— Я вызываю скорую, — Андрей полез за телефоном, руки его дрожали.
— Не надо, — слабо возразила Лена. — Просто дай лекарство.
— Какое лекарство? При такой температуре нужен врач! — он уже набирал номер. — Алло? Да, здравствуйте. Мне нужна скорая помощь. У жены температура почти сорок, слабость, она едва в сознании…
Дальнейшее прошло как в тумане. Приехала скорая, врач осмотрел Лену, поставил укол, оставил назначения. Грипп, острое течение, нужен постельный режим и наблюдение. Андрей метался вокруг, расстилал постель, приносил воду, доставал лекарства из принесённых пакетов.
— Лен, прости, — говорил он, садясь на край кровати. — Прости меня, дурака. Я не думал, что тебе настолько плохо. Я думал… Не знаю, что я думал. Прости.
Лена смотрела на него сквозь пелену жара и не знала, что чувствует. Злость? Обиду? Облегчение от того, что он всё-таки рядом? Всё смешалось в одну вязкую массу усталости.
— Мама позвонила, когда я был в пути, — продолжал Андрей. — Спросила, почему я так долго. Я сказал ей, что ты больна, что мне нужно домой. Она… — он замолчал.
— Что она? — спросила Лена.
— Она сказала, что я слабак, что настоящий мужчина должен заботиться о матери в первую очередь. Что жёны приходят и уходят, а мать — навсегда.
Лена закрыла глаза. Вот оно. Квинтэссенция их проблемы в одной фразе.
— И что ты ответил? — её голос был тихим, но твёрдым.
Андрей долго молчал.
— Я… я сказал, что приеду завтра. И повесил трубку.
Лена открыла глаза и посмотрела на мужа. В его взгляде читалась растерянность — он явно ждал одобрения, благодарности за этот маленький акт неповиновения.
— Андрей, — сказала она медленно, — мне нужно поспать. Уйди, пожалуйста.
— Но я хочу побыть рядом, вдруг тебе что-то понадобится…
— Уйди.
Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. А Лена лежала в темноте и понимала с пугающей ясностью, что что-то внутри неё сломалось окончательно. Не от этого вечера. Не от его выбора поехать к матери вместо того, чтобы помочь ей. А от всей совокупности его решений за эти четыре года. От накопленной усталости быть на втором месте. От осознания, что она никогда не будет для него главной, пока между ними стоит Надежда Викторовна со своими манипуляциями и вечными «болезнями».
Следующие дни Андрей не отходил от неё. Он ездил в аптеку за лекарствами, готовил бульоны, менял постельное бельё, измерял температуру. Он был внимательным, заботливым, виноватым. Когда звонила его мать, он коротко отвечал, что занят, и сбрасывал вызов. Надежда Викторовна обижалась, писала длинные сообщения о неблагодарности и чёрствости, но Андрей не реагировал.
— Видишь, — говорил он Лене, — я могу. Я могу поставить тебя на первое место. Просто дай мне шанс всё исправить.
Лена кивала и молчала. Она поправлялась медленно — грипп оказался тяжёлым, с осложнением. Врач назначил сильнодействующие лекарства и постельный режим ещё на неделю. Всё это время Андрей был образцовым мужем. Он даже взял несколько дней отгула на работе, чтобы быть дома.
Но Лена знала — это временно. Это просто проявление вины и страха. Как только она встанет на ноги, всё вернётся на круги своя. Надежда Викторовна снова начнёт звонить, снова придумает болезни, снова будет требовать внимания. А Андрей снова поедет, потому что «она же моя мать», потому что «ей попросить больше некого», потому что он не умеет говорить «нет» самому дорогому человеку в своей жизни. И этот человек — не Лена.
На десятый день болезни, когда температура наконец спала и силы начали возвращаться, Лена сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно. Март пришёл со слякотью и серым небом. Андрей был в душе, а на столе лежал его телефон. Экран загорелся — сообщение от матери: «Андрюша, мне опять плохо. Приезжай, как сможешь. Целую, мама».
Лена посмотрела на телефон, потом на дверь ванной, из-за которой доносился шум воды. И приняла решение.
Вечером, когда Андрей, довольный и расслабленный, рассказывал о планах на выходные — съездить на природу, только они вдвоём, никакой матери, — Лена прервала его:
— Я хочу развестись.
Он замер с чашкой кофе на полпути ко рту.
— Что?
— Я хочу развестись, Андрей. Я подам заявление на следующей неделе.
— Лена, но… почему? Я же всё исправил. Я был рядом. Я заботился о тебе. Я даже маме сказал, что не приеду!
— На десять дней, — тихо ответила она. — Ты не приезжал к ней десять дней. А потом? Она уже пишет, что ей плохо. И ты поедешь. Может, не завтра. Может, не послезавтра. Но поедешь. А через месяц, через два всё вернётся. И я снова буду ждать тебя по вечерам, снова слушать, как твоя мать важнее меня, снова чувствовать себя помехой в ваших отношениях.
— Ты ревнуешь к моей матери? — в голосе Андрея прозвучало недоверие. — Лена, это же глупо!
— Нет, — она покачала головой. — Не ревную. Я просто устала. Устала быть второй. Устала ждать, когда ты наконец выберешь меня. Я поняла, что это никогда не случится. Потому что ты сам не видишь проблемы. Для тебя это нормально — бросить больную жену ради матери, которая в сотый раз симулирует недомогание. И знаешь, что самое страшное? Я не виню тебя. Ты просто такой. Но я не могу больше так жить.
Андрей молчал. На его лице сменялись эмоции — шок, непонимание, гнев, отчаяние.
— Значит, всё? — спросил он наконец. — Просто так, после четырёх лет? Из-за одной ситуации?
— Не из-за одной ситуации. Из-за сотни таких ситуаций. Из-за всех этих вечеров, когда я ждала тебя с ужином, а ты сидел у матери. Из-за всех планов, которые мы отменяли, потому что ей «вдруг стало плохо». Из-за того, что в нашем браке нас всегда трое.
— Лена, пожалуйста, — он протянул к ней руку. — Давай попробуем ещё раз. Я буду стараться. Я поговорю с мамой, объясню ей…
— Андрей, ты не понимаешь, — Лена встала, чувствуя, как устают ещё не совсем окрепшие ноги. — Дело не в твоей матери. Дело в тебе. В том, что ты не можешь определить приоритеты. В том, что ты не способен сказать ей «нет». И я не хочу переделывать тебя, не хочу бороться с твоей матерью за твоё внимание. Мне тридцать лет, Андрей. Я хочу семью, где я буду чувствовать себя любимой и важной. А с тобой я этого не чувствую.
Она вышла из кухни, оставив его сидеть за столом с остывшим кофе. В спальне Лена легла на кровать и закрыла глаза. Внутри было странное ощущение — не облегчения, не радости, но какого-то тихого спокойствия. Как после долгой болезни, когда ты наконец понимаешь, что идёшь на поправку.
Развод оформили через два месяца. Надежда Викторовна до последнего пыталась воззвать к совести Лены, писала ей письма о том, какая она эгоистка, как она разбила сердце её сыну. Лена не отвечала. Андрей пытался вернуть её — звонил, приходил, просил ещё один шанс. Но Лена была непреклонна.
Иногда по вечерам, сидя у окна с чашкой чая, Лена думала о том вечере, когда она лежала с температурой и кричала в телефон: «Ты поедешь к своей мамочке, когда мне нужно купить лекарство?! Тогда у неё и оставайся!» Тогда это были слова, выкрикнутые в отчаянии, в бессилии. Но они оказались пророческими. Андрей правда остался у своей матери. Но эмоционально, ментально, всеми своими привязанностями он всегда был там, у Надежды Викторовны, у её вечных «проблем».
А Лена освободилась. И хотя путь к этой свободе был болезненным, хотя иногда по ночам её накрывала одиночество, она не жалела. Потому что впервые за долгое время она снова чувствовала себя целой, самодостаточной, живой.
Весна медленно вступала в свои права. За окном распускались деревья, возвращались птицы, город оттаивал после долгой зимы. И Лена оттаивала вместе с ним — осторожно, постепенно открываясь новой жизни, где у неё было право на первое место в собственной жизни.
