— Ты позоришь меня перед коллегами! Моя жена — уборщица! Ты понимаешь, что надо мной весь офис смеяться будет, если узнает?! Мне плевать, что тебе удобно забирать ребенка из школы! Увольняйся немедленно, лучше сиди без денег, чем я буду краснеть, когда ты машешь шваброй в соседнем бизнес-центре!
Игорь не просто кричал, он выплевывал слова вместе со слюной, расхаживая по маленькой кухне. Его дорогой костюм-тройка, купленный сразу после повышения, сидел на нём безупречно, но сейчас, с перекошенным от злости лицом и красными пятнами на шее, он выглядел не как успешный топ-менеджер, а как надутый индюк, которого не пустили к кормушке. Он резко остановился у стола и с брезгливостью ткнул пальцем в сторону раковины, где Светлана спокойно домывала посуду после ужина.
Светлана выключила воду, вытерла руки о кухонное полотенце и медленно повернулась. В её движениях не было страха, только бесконечная усталость человека, который весь день был на ногах, а теперь вынужден слушать истерику взрослого мужчины.
— Игорь, успокойся. Дети в соседней комнате делают уроки, — её голос был ровным, глухим, как звук падения мешка с песком. — Я не «машу шваброй» в твоём бизнес-центре. Я работаю в магазине одежды через дорогу. Это разные здания. И никто из твоих коллег меня не знает.
— Ты думаешь, я слепой? — взвизгнул он, ослабляя узел галстука, который, казалось, душил его всё сильнее. — Я сегодня выходил на ланч с региональным директором и Петровым из логистики. Мы шли в тот самый стейк-хаус. И что я вижу? Моя жена, мать моих детей, в каком-то убогом синем халате натирает витрину! Скребком! Как какая-то гастарбайтерша!
Игорь схватился за голову, вспоминая этот момент. Холодный пот снова проступил у него на спине. Он тогда буквально оцепенел. Ему показалось, что Петров посмотрел в ту же сторону. Игорь готов был провалиться сквозь асфальт, он специально громко зашутил и потащил коллег в обход, лишь бы они не подошли ближе, лишь бы Светлана не повернулась и не помахала ему рукой с этой своей дурацкой улыбкой.
— Это называется клининг, Игорь. И я не просто тру стекло, я отвечаю за чистоту в торговом зале, — Светлана устало опустилась на табуретку. — График с восьми до двух. В три я уже забираю Мишку из школы, веду на плавание, потом делаю с ним уроки. Вечером готовлю ужин. Какая офисная работа позволит мне всё это успевать? Ты же сам хотел, чтобы сын ходил в бассейн, а не сидел в продленке до семи вечера.
— Найми няню! — рявкнул Игорь, нависая над ней. От него пахло дорогим парфюмом, смешанным с запахом выпитого в обед вина и сигарет.
— На какие деньги? — Светлана подняла на него глаза. — Твоего повышения едва хватает, чтобы покрыть ипотеку и кредит за твою новую машину. Ты же сам сказал: «Света, нам нужно соответствовать статусу, мне нужна представительная тачка». А кто будет покупать продукты? Кто будет платить за коммуналку? Мои тридцать тысяч — это наша еда, Игорь. Это бензин. Это одежда детям.
— Я запрещаю тебе этим заниматься! — он ударил ладонью по столу так, что ложки в подставке звякнули. — Ты не понимаешь? Я теперь руководитель отдела! Я вхожу в элиту компании! У нас корпоративная культура, у нас имидж! Если кто-то узнает, что моя жена моет полы, меня перестанут уважать. Они будут думать, что я не могу обеспечить семью. Что я неудачник, у которого жена — поломойка!
Он отошёл к окну и нервно задернул штору, словно боялся, что даже с девятого этажа кто-то может увидеть его позор. Его мир, который он так тщательно выстраивал последние полгода — мир блестящих туфель, деловых встреч и разговоров о биг-дате, — затрещал по швам из-за банального ведра с водой.
— Ты слишком много думаешь о том, что скажут другие, — тихо заметила Светлана. Она смотрела на свои руки. Кожа на костяшках была немного сухой от моющих средств, ногти коротко острижены, без маникюра. Рабочие руки. — Я не краду, не торгую собой. Я честно зарабатываю деньги. В этом нет ничего стыдного.
— Стыдно — это когда Петров спрашивает, чем занимается твоя супруга, а я вынужден врать, что ты «занимаешься дизайном интерьеров на фрилансе»! — Игорь повернулся к ней, и его лицо скривилось в гримасе отвращения. — А ты в это время оттираешь чьи-то плевки с асфальта перед входом. Ты тянешь меня вниз, Света. Я лезу наверх, я зубами выгрызаю нам место под солнцем, а ты… ты просто пахнешь неудачей.
Светлана выпрямилась. Слова мужа жалили больнее, чем химикаты, разъедающие кожу, но она не позволила себе показать слабину. Никаких дрожащих губ. Она слишком устала для драмы.
— Я пахну чистотой, Игорь. В доме вымыто, рубашки тебе поглажены, дети накормлены. А вот чем пахнет твоя «элитарность», если ты готов оставить семью без куска хлеба ради мнения чужих мужиков в дорогих костюмах?
— Не смей переводить стрелки! — его голос стал тише, но злее. Он подошел к ней вплотную, нарушая её личное пространство, давя своим авторитетом, который он так старательно культивировал на работе. — Я ставлю вопрос ребром. Завтра же ты идешь и пишешь заявление. Мне плевать, что ты там им скажешь. Соври, что заболела, что уезжаешь, что умерла — мне всё равно. Но чтобы больше я тебя с тряпкой не видел.
— А если не уволюсь? — Светлана смотрела ему прямо в переносицу. — Мы сядем на диету? Продадим твою машину? Или ты сам начнешь забирать Мишку из школы и возить на секции в разгар рабочего дня?
Игорь усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. Она была холодной, расчетливой и абсолютно чужой.
— Если не уволишься, Света, то я сделаю так, что ты пожалеешь. Я не позволю тебе марать моё имя. Ты либо жена руководителя, либо никто. Третьего не дано. И не думай, что это шутки. Я слишком долго шёл к этому креслу, чтобы позволить какой-то уборщице всё испортить.
Он демонстративно отряхнул невидимую пылинку с лацкана пиджака, словно стряхивая с себя присутствие жены, и вышел из кухни, даже не взглянув на ужин, который она готовила два часа. Светлана осталась сидеть на табуретке, слушая, как в коридоре он громко, по-хозяйски, разговаривает по телефону с кем-то из «важных людей», мгновенно сменив тон с истеричного на подобострастно-деловой.
На следующий вечер Светлана, как обычно, накрывала на стол. В духовке румянилась курица с картошкой — простое, сытное блюдо, запах которого всегда собирал семью на кухне. Но сегодня этот аромат, смешанный с теплом и уютом, наткнулся на ледяную стену, как только Игорь переступил порог квартиры.
Он вошёл не разуваясь, прошёл прямо в кухню в уличных ботинках, оставляя грязные следы на только что вымытом полу. Его ноздри хищно раздувались. Он втянул воздух, поморщился, словно учуял разлагающийся труп, и демонстративно зажал нос пальцами.
— Чем это воняет? — спросил он гнусаво, глядя на Светлану с нескрываемым отвращением.
— Курицей, Игорь. С розмарином, — спокойно ответила она, ставя на стол салатницу. Она сделала вид, что не заметила его грязных следов, хотя внутри всё сжалось от обиды за свой труд.
— Нет, не курицей, — он убрал руку от лица, но выражение брезгливости осталось. — Воняет дешёвой хлоркой. И какой-то химической дрянью. Как в общественном туалете на вокзале.
— Ты выдумываешь, — Светлана даже не обернулась, доставая тарелки. — Я сегодня использовала только средство для посуды с ароматом лимона. И дома проветрено.
— Я не выдумываю! — рявкнул Игорь, подходя к столу. Он склонился над тарелкой с салатом, принюхался и резко отодвинул её от себя. — Я не буду это есть. Этим невозможно дышать. Этот запах въелся везде. В шторы, в мебель, в еду. Вся квартира провоняла твоей работой.
Он подошел к Светлане, которая стояла у плиты, и схватил её за запястье. Его пальцы были жесткими, холодными.
— Покажи руки! — приказал он тоном, которым надзиратель обращается к заключенному.
— Игорь, отпусти, мне больно, — Светлана попыталась вырваться, но он держал крепко, выворачивая её ладонь к свету лампы.
— Смотри! — он ткнул пальцем в едва заметную заусеницу на её пальце. — Кожа сухая, красная. Это от твоих тряпок! Ты приносишь эту грязь сюда. Ты трогаешь этими руками мои рубашки, еду моих детей. Ты понимаешь, что это антисанитария? Ты можешь принести какую-нибудь заразу из своего гадюшника!
— Я работаю в перчатках! — Светлана наконец вырвала руку и отступила к подоконнику, потирая покрасневшее запястье. — И магазин, в котором я убираю, чище, чем твой офис, где половина сотрудников не моет руки после туалета! Ты ищешь повод, Игорь. Тебе просто противно, что я не сижу в кондиционированном кабинете, перекладывая бумажки.
— Мне противно, что моя жена превратилась в поломойку! — Игорь окинул её взглядом с ног до головы, словно оценивая испорченный товар. — Посмотри на себя. Ты же выглядишь как… как прислуга. У тебя взгляд побитой собаки. Ты перестала быть женщиной, Света. Ты стала функцией. «Подай-принеси-помой».
— Я стала той, кто держит этот дом на плаву, пока ты играешь в бизнесмена! — не выдержала она. Её голос зазвенел от напряжения. — Кто платил за ремонт машины, когда тебе задержали бонусы? Мои «грязные» деньги! Кто купил детям зимние куртки? Моя «вонючая» зарплата! Ты забыл, как мы жили полгода назад? Ты забыл, как мы считали копейки до аванса? А теперь ты надел дорогой пиджак и решил, что я недостойна дышать с тобой одним воздухом?
— Заткнись! — Игорь замахнулся, но ударил не её, а по стопке чистых кухонных полотенец, лежащих на столе. Они разлетелись по полу. — Не смей попрекать меня деньгами! Я зарабатываю в три раза больше тебя! Я — мозг этой семьи! А ты — всего лишь руки. И эти руки сейчас грязные.
Он пнул одно из упавших полотенец носком своего лакированного ботинка.
— Ты для меня сейчас ничем не отличаешься от той уборщицы, которая моет туалеты у нас на этаже. Тетя Маша, кажется. У неё тоже вечно красные руки и запах «Доместоса». Я прохожу мимо неё и стараюсь не дышать. А теперь я прихожу домой и вижу то же самое. Ты понимаешь, как это унизительно? Я хочу приходить к королеве, а прихожу к посудомойке.
— Королеве нужна свита и казна, Игорь, — жестко ответила Светлана. — А у нас ипотека и двое детей. Спустись с небес на землю. Твоя «элитарность» — это мыльный пузырь. Ты боишься, что он лопнет, и все увидят, что внутри пустота.
Слова попали в цель. Лицо Игоря пошло пятнами. Он ненавидел, когда она была права. Он ненавидел её спокойствие, её логику, её приземленность. Ему хотелось, чтобы она рыдала, умоляла, признавала его величие. А она стояла и смотрела на него как на больного ребенка.
— Я не буду есть эту отраву, — процедил он, кивнув на ужин. — И спать я с тобой не буду. От тебя воняет бедностью. Иди помойся. С щеткой. И лучше два раза. Может, тогда хоть немного станешь похожа на человека.
Он развернулся и ушёл в спальню, громко хлопнув дверью так, что со стены в коридоре упал календарь. Светлана осталась одна на кухне, среди разбросанных полотенец и остывающей курицы. Запах розмарина всё ещё витал в воздухе, но теперь к нему действительно примешивался горький, удушливый привкус унижения. Она посмотрела на свои руки. Чистые, аккуратные, тёплые руки матери и жены. Но для человека за стеной они были клеймом.
Она медленно наклонилась и начала собирать полотенца. Одно за другим. Молча. Внутри неё что-то затвердело, превратившись в холодный камень. Она поняла, что никакие аргументы больше не сработают. Игорь не слышал её. Он слышал только голоса своих амбиций и страхов. И этот шум в его голове заглушал всё человеческое, что в нём когда-то было.
— Мам, а папа не будет ужинать? — в дверях кухни появился десятилетний Мишка, щурясь от яркого света.
Светлана вздрогнула и быстро натянула на лицо дежурную улыбку.
— Нет, сынок. Папа… папа устал на работе. У него голова болит. Садись, я тебе ножку положу.
Она накладывала сыну еду, стараясь, чтобы руки не дрожали, а сама думала о том, что Игорь прав только в одном: запах действительно был. Но это был не запах хлорки. Это был запах гниения их брака, который, кажется, уже невозможно было отмыть ни одним средством.
Суббота началась с обманчивой тишины. Игорь проснулся поздно, в дурном расположении духа, и сразу направился в ванную, мечтая смыть с себя остатки раздражения после вчерашнего разговора. Он хотел видеть свой дом идеальным, стерильным, похожим на картинку из глянцевого каталога, который лежал у него на рабочем столе. Он открыл дверь в ванную комнату, предвкушая горячий душ, но замер на пороге, словно наткнулся на невидимую стену.
Над белоснежной ванной, на хромированной сушилке, висело оно. Ярко-синее, синтетическое пятно, которое резало глаз. Рабочий комбинезон Светланы и её форменный жилет с логотипом магазина. Вещи были постираны и стекали водой в ванну, ритмично капая: кап-кап-кап. Для Игоря этот звук прозвучал как обратный отсчёт. В его храме чистоты, среди дорогих махровых полотенец цвета слоновой кости, висела униформа уборщицы. Это выглядело как плевок в душу. Как грязная тряпка на лице статуи.
— Это уже перебор, — прошептал он, чувствуя, как внутри закипает белая ярость.
Он не стал раздеваться. Одним рывком, не заботясь о том, что может сломать сушилку, Игорь сдернул мокрые вещи. Металлические прутья жалобно звякнули, одна струна лопнула и хлестнула по кафелю. Тяжелый от воды ком синтетики шлепнулся ему в руки, мгновенно намочив рукава его домашней рубашки, но он этого даже не заметил.
— Светлана! — заорал он так, что в коридоре задребезжало зеркало.
Светлана выбежала из спальни, на ходу завязывая халат. Увидев мужа с охапкой мокрого белья в руках, она сразу всё поняла и бросилась к нему.
— Что ты делаешь? Положи на место! Они еще не высохли! — крикнула она, пытаясь перехватить у него свою форму.
— Высохли? — Игорь рассмеялся, и этот смех был страшнее крика. Он оттолкнул её плечом, шагая к входной двери. С мокрого комбинезона на дорогой ламинат текли лужи, но Игоря это больше не волновало. Главным было уничтожить источник позора. — Они не должны сохнуть в моём доме! Я говорил тебе? Говорил?! Я сказал, чтобы духу этой дряни здесь не было!
— Игорь, прекрати истерику! Это рабочая одежда, она стоит денег! Если ты её испортишь, у меня вычтут из зарплаты! — Светлана вцепилась в рукав комбинезона, который волочился по полу.
Игорь резко дернул бельё на себя. Ткань затрещала. Он был сильнее, его вела ярость человека, который считает, что спасает свою честь. Он буквально протащил Светлану полметра по коридору, пока она не выпустила скользкую ткань из рук, едва удержавшись на ногах.
— Плевать мне на твои копейки! — рявкнул он, распахивая входную дверь ногой. — Я заплачу! Я заплачу любые деньги, лишь бы не видеть этого убожества в своей ванной!
Он выскочил на лестничную площадку. Светлана выбежала следом, босиком на холодный бетон, но было уже поздно. Игорь подлетел к мусоропроводу. Железный ковш открылся со скрежетом, словно голодная пасть.
— Не смей! — закричала Светлана, понимая, что он не шутит. — Ты больной! Это казенное имущество!
— Это мусор! — Игорь с остервенением запихивал мокрый, сопротивляющийся ком одежды в узкое отверстие. Жилет зацепился молнией за край, но Игорь ударил по нему кулаком, забивая внутрь. — Место мусора — в помойке! Вместе с твоими амбициями мыть чужие туалеты!
Он навалился всем телом на ковш, опрокидывая его содержимое в шахту. Раздался глухой, удаляющийся шуршащий звук, а затем далекий шлепок где-то внизу, в мусорном контейнере первого этажа. Всё. Синяя тряпка исчезла.
Игорь выпрямился, тяжело дыша. Его рубашка была мокрой на груди, руки дрожали от напряжения, но в глазах светилось торжество победителя. Он брезгливо отряхнул ладони друг о друга, словно стряхивая заразу.
— Всё, — сказал он, поворачиваясь к застывшей у дверей квартиры жене. — Я вынес мусор. Теперь в доме будет чисто.
Светлана стояла, прислонившись к косяку двери. Она не плакала. Она смотрела на него так, будто видела впервые. В её взгляде не было ни страха, ни злости — только пустота и ледяное презрение. Так смотрят на человека, который вдруг прилюдно снял штаны и начал испражняться посреди площади.
— Ты не мусор вынес, Игорь, — тихо сказала она. Её голос звучал пугающе спокойно на фоне эха, гуляющего по подъезду. — Ты сейчас выкинул остатки нашего брака.
— Не драматизируй, — фыркнул он, проходя мимо неё обратно в квартиру и намеренно задевая её плечом. — Я сделал то, что должен был сделать мужик. Если ты не понимаешь слов, будем действовать жестко. Найди нормальную работу, и у тебя будет нормальная одежда. А пока ты поломойка — твое место там, у мусоропровода.
Он захлопнул дверь перед её носом, оставив её одну на лестничной клетке, босую и замерзшую. Светлана постояла секунду, глядя на грязный люк мусоропровода. Внутри неё что-то щелкнуло. Последний предохранитель перегорел. Она медленно открыла дверь и вошла в квартиру. Игорь уже ушел в комнату, уверенный в своей правоте и безнаказанности.
Она прошла в коридор, увидела лужи воды на полу, оставленные мокрой формой. Игорь даже не подумал их вытереть. Он считал, что это — её работа.
— Значит, чистота? — прошептала Светлана, глядя на закрытую дверь спальни, за которой её муж, вероятно, сейчас самодовольно выбирал себе рубашку на завтра. — Ты хочешь стерильности? Хорошо. Я покажу тебе, как я умею наводить чистоту.
Она направилась не на кухню за тряпкой, а прямиком к шкафу в прихожей, где висела его гордость — тот самый итальянский темно-синий пиджак, в котором он ходил на совещания и чувствовал себя королём мира. Тот самый пиджак, который нельзя было стирать, только химчистка. Светлана сняла его с плечиков. Ткань была приятной, дорогой, шерстяной. Идеальной, чтобы впитывать влагу.
Светлана не колебалась ни секунды. Её движения были лишены той суетливой нервозности, которая обычно сопровождает семейные ссоры. Напротив, в них появилась пугающая, хирургическая точность. Она разжала пальцы, и тёмно-синий пиджак, стоивший больше двух её месячных зарплат, мягко шлёпнулся прямо в грязную лужу, натекшую с её униформы. Ткань мгновенно потемнела, жадно впитывая влагу.
Она опустилась на колени. Схватив рукав пиджака, украшенный декоративными пуговицами, она принялась с усилием тереть ламинат. Шерсть глухо шуршала по полу, собирая пыль и воду. Светлана действовала методично: от плинтуса к центру, стирая следы, оставленные мужем, его же главной гордостью. Она вытирала не просто воду — она стирала его самодовольство, его раздутое эго, его уверенность в том, что он имеет право распоряжаться чужим достоинством.
Дверь спальни распахнулась через минуту. Игорь вышел, поправляя манжеты свежей рубашки, уже готовый продолжить лекцию о том, как должна вести себя жена успешного человека.
— Надеюсь, ты осознала, что… — начал он менторским тоном, но фраза оборвалась, превратившись в булькающий хрип.
Он застыл, глядя на пол. Его мозг отказывался обрабатывать картинку. Его жена, стоя на четвереньках, возила по грязному полу бесформенной тёмной тряпкой. Но у этой тряпки был знакомый шелковый подклад. И знакомый фирменный лейбл, который сейчас мелькнул перед его глазами, прежде чем снова погрузиться в серую жижу.
— Ты… — выдохнул Игорь, и лицо его стало пепельно-серым. — Ты что творишь?!
Он бросился к ней, забыв о статусе и достоинстве, упал на колени прямо в ту же лужу и рывком вырвал пиджак из её рук. С ткани текли струи мутной воды. Лацканы были безнадежно деформированы, на спине расплывалось маслянистое пятно — видимо, пол был не идеально чист.
— Это же «Бриони»! Ты спятила?! Ты в своём уме?! — заорал он фальцетом, прижимая мокрую вещь к себе, словно раненого ребенка. — Ему конец! Его нельзя стирать! Ты хоть понимаешь, сколько он стоит, дура?!
Светлана медленно поднялась с колен. Она не отряхивала руки. Она смотрела на мужа сверху вниз, и в этом взгляде было столько ледяного спокойствия, что Игорь на секунду поперхнулся собственным криком.
— Я понимаю, Игорь, — тихо ответила она. — Он стоит ровно столько же, сколько моё уважение к тебе. Теперь они оба уничтожены. Ты хотел, чтобы я убрала за собой? Я убрала. Тряпки для пола у меня больше нет — ты её выкинул. Пришлось использовать то, что было под рукой.
— Ты чудовище… — прошептал он, глядя на испорченную вещь. Его трясло. — Ты сделала это специально. Из мести. Ты мелочная, завистливая… уборщица! Ты просто не можешь вынести того, что я поднялся, а ты осталась внизу!
— Я не внизу, Игорь. Я здесь, в реальности, — Светлана перешагнула через его ноги, направляясь к ванной, чтобы вымыть руки. — А ты живёшь в мире, где кусок ткани дороже человека. Ты выкинул мою форму, потому что она «позорит» тебя. А я вытерла пол твоим пиджаком, потому что он — единственное, что в тебе осталось настоящего. Всё остальное — просто пустота и комплексы.
— Убирайся! — взвизгнул он ей в спину, пытаясь стряхнуть воду с пиджака, но делая только хуже. — Вон из моего дома! Я подаю на развод! Я не буду жить с психопаткой!
Светлана остановилась в дверях ванной и обернулась. На её лице не дрогнул ни один мускул.
— Нет, Игорь. Я никуда не пойду. Это и мой дом тоже. И дети — наши. Ты хотел войну? Ты её получил. Но запомни: я мыла полы и витрины, я знаю, как справляться с грязью. А ты без своего костюма — просто испуганный маленький мальчик, который боится, что его засмеют.
— Ты заплатишь за это! — он вскочил, швырнув мокрый комок шерсти в угол. — Я превращу твою жизнь в ад! Ты будешь у меня каждый угол зубной щеткой драить!
— Ад — это жить с мужчиной, который считает свою жену грязью, — отрезала Светлана. — И этот ад уже наступил. Кричи сколько влезет, Игорь. Можешь даже коллегам рассказать. Пусть посмеются. Только теперь смеяться будут не над уборщицей, а над идиотом, который решил, что пиджак делает его мужчиной.
Она зашла в ванную и с грохотом закрыла задвижку. В коридоре повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Игоря и звуком капель, падающих с испорченного пиджака на ламинат.
Игорь стоял посреди коридора, глядя на закрытую дверь. Он хотел броситься, выломать её, ударить, уничтожить. Но он чувствовал, что проиграл. В углу валялась куча мокрой дорогой шерсти, похожая на дохлую крысу. В мусоропроводе гнила синяя роба. А в квартире, которая когда-то была их домом, теперь поселилась ненависть — густая, холодная и несмываемая ни одним чистящим средством.
Он пнул испорченный пиджак ногой и пошел на кухню за водкой. Впервые за много лет ему было плевать, что завтра на работу, и что от него будет пахнуть перегаром. Имидж рухнул. Осталась только голая, неприглядная правда коммунальной войны, в которой не бывает победителей…
