— А ключи от студии почему не подходят? — Виктория стояла в узком коридоре, прижимая к груди пакет с зимним комбинезоном сына, который давно вырос из этого размера. Она даже не сняла ботинки, и грязная талая вода с подошв медленно растекалась по светлому ламинату, но сейчас ей было абсолютно все равно.
Павел, сидевший на кухне с чашкой чая, поперхнулся. Он медленно поставил кружку на стол, стараясь выиграть время, но тишина в квартире, нарушаемая лишь гудением холодильника, работала против него. В комнате спал двухлетний Мишка, поэтому говорить приходилось вполголоса, отчего каждое слово звучало еще более зловеще и весомо, как удар молотка по крышке гроба их семейного доверия.
— Вик, ну чего ты начинаешь с порога? — Павел вышел в коридор, вытирая руки о домашние штаны. Его взгляд бегал, избегая встречаться с её глазами. — Я хотел сказать. Просто момента подходящего не было.
— Момента не было? — переспросила она, аккуратно ставя пакет на обувницу, чтобы не запачкать. — Мы платим ипотеку третий месяц. Мы экономим на мясе, Паша. Я вчера в магазине выбирала творог по акции, потому что каждая копейка на счету. А сегодня я еду отвезти вещи в нашу «инвестиционную» квартиру, чтобы освободить хоть полметра в этом склепе, и не могу открыть дверь. А когда звоню в домофон, мне открывает твой Илья. В трусах и с геймпадом в руках.
Павел тяжело вздохнул и оперся плечом о косяк двери в ванную. Ему было тесно. Тесно в этой квартире, тесно в этом разговоре, тесно в тисках обстоятельств, которые он сам себе создал.
— Ему жить негде, Вика. В общежитии клоповник, тараканы пешком ходят, горячей воды нет неделями. Парню двадцать лет, ему учиться надо, а не с комендантом воевать. Я отец, я не мог его на улице оставить. Это временно. Пока он на ноги не встанет.
Виктория смотрела на мужа, и в её взгляде не было ни жалости, ни понимания. Только холодная арифметика. Она обвела рукой их единственную комнату, видную через открытую дверь: разложенный диван, занимающий половину пространства, детский манеж, втиснутый в угол, сушилка для белья, перегородившая проход к окну, и горы коробок на шкафу.
— Временно? — переспросила она ледяным тоном. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Мы здесь дышим друг другу в затылок. Мишка спит беспокойно, потому что ты храпишь, а уйти тебе некуда, кроме как на кухню в пять квадратов. А твой взрослый лоб живет один в свежем ремонте, пользуется новой техникой и, судя по запаху в квартире, курит прямо в комнате.
— Он не курит, это вейп, — буркнул Павел, словно это меняло суть дела. — И вообще, квартира общая. Я имею право распоряжаться своей половиной. Я же не чужого человека пустил, а родного сына.
— Общая? — Виктория шагнула к нему, заставив Павла инстинктивно вжаться в косяк. — Твоя половина — это первоначальный взнос, который мы копили два года, отказывая себе в отпуске? Или ежемесячные платежи, которые мы платим из моего декретного и твоей зарплаты, урезая бюджет до макарон? Ты украл у нас этот комфорт, Паша. Ты украл его у Мишки.
— Не преувеличивай! — прошипел он, начиная злиться. Защитная реакция включилась на полную мощность. — Никто ничего не крал. Квартира стоит, стены целы. Илья просто живет там. Он студент, у него нет денег на съём. Что мне, выгнать его? Сказать: «Извини, сынок, иди бомжуй, зато у мачехи будет кладовка для зимних вещей»?
— А ты спросил меня? — Виктория говорила тихо, но от напряжения у неё побелели костяшки пальцев. — Ты просто поставил меня перед фактом, сменил замки и вручил ключи ему. Ты решил поиграть в благородного отца за мой счет. За счет нашего ребенка.
Она резко развернулась, прошла в комнату, стараясь не шуметь, и вытащила из-под дивана большую спортивную сумку. Вернувшись в коридор, она швырнула её Павлу в ноги. Сумка глухо ударилась о пол, подняв небольшое облачко пыли.
— Собирайся.
— Ты чего удумала? — Павел опешил, глядя то на сумку, то на жену. — Вика, не дури. Из-за такой ерунды семью рушить? Ну поживёт он там полгода, ну год…
— Ты пустил сына от первого брака жить в студию, которую мы купили нашему малышу на будущее? А мы должны тесниться в однушке втроем? Ты хороший папочка, но не для нас! Раз ты решил жилищный вопрос за наш счет, то и живи теперь там с сыном! — прочеканила она каждое слово, глядя ему прямо в переносицу.
— Ты меня выгоняешь? Из моей собственной квартиры? — Павел выпрямился, пытаясь вернуть себе авторитет. — Это и мой дом, между прочим.
— Это дом, где живет твоя семья. А твой сын, которому ты отдал приоритет, живет там. Вот и иди к нему. Там просторно, там свежий ремонт. Будете жить вдвоем, как короли. Ты же так заботишься о его комфорте, вот и обеспечь ему ещё и отцовское внимание. А здесь места для двоих мужчин слишком мало. Тем более, что один из них думает только о себе.
Павел стоял, сжимая и разжимая кулаки. Он ожидал скандала, слез, упреков, на которые можно было бы ответить: «Ты меркантильная», но он не ожидал этого жесткого, делового подхода. Виктория не просила, не умоляла — она вычеркивала его из уравнения как неэффективную переменную.
— Хорошо, — процедил он, хватая куртку с вешалки. — Хорошо! Раз ты так ставишь вопрос. Я уйду. Поживу в студии. Только потом не звони и не проси вернуться, когда кран потечет или полку прибить надо будет. Сама завоешь через неделю.
Он начал хаотично запихивать в сумку вещи, попадавшиеся под руку: джинсы, лежавшие на стуле, зарядку от телефона, рабочие ботинки. Виктория молча наблюдала за ним, скрестив руки на груди. Она не помогала, но и не мешала. Она просто ждала, когда пространство, предназначенное для троих, освободится хотя бы физически, раз уж морально он давно их покинул.
— Ключи от этой квартиры оставь, — сказала она, когда он уже взялся за ручку двери.
— Еще чего! — огрызнулся Павел. — Я здесь прописан.
— Оставь ключи, Паша. Или я завтра же сменю личинку замка, точно так же, как ты это сделал в студии. И ты будешь стоять под дверью, как я сегодня.
Он замер. На секунду в его глазах мелькнула ненависть, но он понял, что она не шутит. С грохотом швырнув связку на тумбочку, он вылетел на лестничную площадку.
— Психопатка! — бросил он напоследок и с силой захлопнул за собой дверь.
Виктория осталась стоять в коридоре. Звук захлопнувшейся двери разбудил Мишку, и из комнаты донеслось недовольное хныканье. Она глубоко вздохнула, поправила сбившийся коврик у двери и пошла к сыну. В квартире стало тише и просторнее, но воздух был тяжелым, пропитанным запахом разрушенных планов. Павел уехал в свою идеальную студию, к любимому сыну. Пусть теперь наслаждается своим выбором.
Дорога до студии заняла у Павла сорок минут, в течение которых он успел прокрутить в голове тысячу аргументов для своей защиты. Он убеждал сам себя, что Виктория просто перебесится. Гормоны, усталость, быт — всё это навалилось на неё, вот и сорвалась. Ничего, пару дней поживёт одна, поймёт, как тяжело без мужского плеча, и сама позвонит. А он пока побудет с сыном. В конце концов, они давно нормально не общались. Мужская берлога, пиво по вечерам, разговоры о машинах — в этом даже была какая-то романтика, забытая в браке с пеленками и ипотеками.
Он открыл дверь своим ключом, ожидая увидеть уютный, пусть и холостяцкий быт. Но как только порог остался позади, в нос ударил густой, приторно-сладкий запах вейпа вперемешку с ароматом залежавшегося фастфуда. В маленькой прихожей было темно, лишь из единственной комнаты пробивался синий свет монитора и доносились истеричные крики и звуки выстрелов.
Павел споткнулся о кроссовки, валявшиеся прямо посередине прохода, и чуть не выронил сумку.
— Илья! — громко позвал он, пытаясь перекричать виртуальную войну.
Звуки стрельбы не прекратились. Павел, морщась от духоты — окна были наглухо закрыты, несмотря на работающую батарею, — прошёл в комнату. То, что он увидел, заставило его на секунду забыть о ссоре с женой.
Новый светлый ламинат, который они с Викой выбирали две недели, был усеян пустыми банками из-под энергетика и коробками от пиццы. На спинке стула висели какие-то тряпки, а сам Илья, в одних трусах и наушниках, яростно долбил по клавиатуре, что-то выкрикивая в микрофон.
— Илья! — Павел подошёл и дёрнул сына за плечо.
Парень подпрыгнул, срывая наушники, и обернулся. На его лице вместо радости встречи читалось лишь раздражение от того, что его прервали в важный момент.
— Пап? Ты чего? — Илья скосил глаза на монитор, где его персонажа, видимо, убивали. — Ты время видел? Я вообще-то занят, у нас рейд.
— Рейд у него… — Павел опустил тяжёлую сумку на пол, стараясь найти чистое место, но везде был какой-то мелкий мусор. — Мать твоя… в смысле, Виктория, выгнала меня. Всё, доигрались. Теперь будем жить вместе.
Илья замер, переваривая информацию. Он медленно повернулся к отцу всем корпусом, и в его взгляде Павел не увидел ни сочувствия, ни гостеприимства. Только холодный расчёт человека, чью территорию вероломно нарушили.
— В смысле — вместе? — протянул Илья, нервно почесывая нос. — Здесь? Пап, тут студия двадцать пять квадратов. Тут одному-то повернуться негде.
— Ну, извини, хоромы не построили, — огрызнулся Павел, чувствуя, как внутри закипает обида. Он ожидал чего угодно, но не этого. — Я тебе эту квартиру дал, чтобы ты не по общагам скитался. Мог бы и спасибо сказать, а не лицо кривить.
— Я сказал спасибо, — буркнул сын, снова косясь на экран, где мигал чат. — Но мы так не договаривались. Ты сказал: «Живи, сынок, учись». А теперь заваливаешься с баулами на ночь глядя. И надолго ты?
— Навсегда, похоже, — Павел устало опустился на единственный диван, сдвинув в сторону стопку неглаженых футболок. — Вика ключи отобрала. Так что, брат, придётся тесниться. Где у тебя тут постельное бельё? Я на диване лягу, а ты… ну, раскладушку купим завтра.
Илья вскочил со стула, и его лицо пошло красными пятнами.
— В смысле — я на раскладушку? — его голос сорвался на фальцет. — Пап, это моя кровать! Я на ней сплю! У меня спина больная, ты забыл? И вообще, я не могу спать, когда кто-то в комнате храпит. Мне к парам готовиться надо, мне тишина нужна.
— А мне куда лечь? На коврик у двери? — Павел смотрел на сына и не узнавал его. Где тот мальчик, которого он водил на футбол? Перед ним стоял чужой, эгоистичный мужик, который защищал свой комфорт с агрессией цепного пса. — Я, между прочим, за эту квартиру ипотеку плачу. И коммуналку твою оплачиваю. Имею право на кусок дивана?
— Ты платишь, потому что ты отец! — выпалил Илья, словно это был самый весомый аргумент во вселенной. — Ты сам предложил! А теперь ты приходишь и начинаешь права качать? Если у тебя проблемы с женой, решай их с ней, а не вешай на меня.
— Да как ты разговариваешь?! — Павел вскочил, но тут же сел обратно, чувствуя, как дикая усталость прижимает его к земле. Сил ругаться не было. — Ладно. Сегодня я сплю на диване. Завтра решим. Дай простыню.
— Нету чистой, — буркнул Илья, отворачиваясь к компьютеру и надевая наушники. — В стирке всё. И диван не раскладывается, сломался механизм на прошлой неделе. Так что спать придётся сидя. Или на полу.
Павел ошарашенно посмотрел на сына.
— Как сломался? Диван новый! Ему месяц!
— Ну вот так. Китайское барахло, — голос Ильи уже звучал глухо из-под наушников. — Пап, свет выключи, отсвечивает.
Павел сидел в полумраке, слушая яростные щелчки мышки. Едкий запах «тропического микса» снова заполнил комнату. Он посмотрел на свою сумку, сиротливо стоящую у стены, потом на спину сына, который даже не подумал предложить отцу чаю или хотя бы убрать коробки с пиццей.
Он снял куртку, свернул её в валик и положил под голову, пытаясь устроиться на узком краю неразложенного дивана. Ноги упирались в компьютерный стол, в бок давила какая-то пружина.
— Сделай потише, — попросил Павел в пустоту.
— Я в наушниках, — даже не оборачиваясь, бросил Илья. — Тебе кажется. Спи давай.
Павел закрыл глаза, но сон не шёл. Перед глазами стояла картинка: чистая, уютная однушка, где сейчас, наверное, Виктория допивает чай и ложится в их широкую кровать, обнимая Мишку. Там пахло детским кремом и свежестью. А здесь пахло предательством и грязными носками. Он думал, что делает благое дело, спасая сына от трудностей жизни. А оказалось, что он просто вырастил чудовище в тепличных условиях, и теперь сам оказался заперт с ним в одной клетке.
За стеной громко заработал лифт. Илья что-то яростно заорал в монитор, ударив кулаком по столу. Павел сжал зубы. Ночь обещала быть очень длинной.
Прошло две недели, и студия, которая когда-то казалась Павлу образцом современного минимализма и удачной инвестицией, превратилась в душную бетонную ловушку. Двадцать пять квадратных метров оказались неспособны вместить эго двух взрослых мужчин, особенно когда один из них привык потреблять ресурсы, не отдавая ничего взамен. Быт, о который разбилась не одна любовная лодка, теперь с треском перемалывал остатки отцовских чувств Павла.
Утро началось не с кофе, а с очередного открытия: в холодильнике было пусто. Вчерашняя палка колбасы, купленная Павлом на ужин и завтрак, исчезла, оставив после себя лишь жирную обёртку в мусорном ведре, которое, к слову, уже переполнялось.
— Илья! — рявкнул Павел, пиная дверь в ванную, где уже полчаса шумела вода. — Ты что, в три глотки жрёшь? Я просил оставить мне на бутерброды!
Шум воды прекратился, и из-за двери донесся недовольный голос сына:
— Пап, ну чё ты начинаешь с утра пораньше? Я ночью проголодался, писал курсовую. Тебе для сына еды жалко?
Павел прислонился лбом к прохладной стене. «Курсовую». Он прекрасно знал, что «курсовая» — это очередной рейд в онлайн-игре, который длился до четырёх утра. Всё это время Павел ворочался на узком, продавленном диване, слушая клацанье клавиш и сдавленные маты сквозь тонкую перегородку наушников.
Когда Илья наконец вышел, распаренный, в одном полотенце на бедрах, вся ванная комната была в пару, а на полу красовались лужи.
— Ты за воду платить будешь? — устало спросил Павел, заходя в сырое помещение и глядя на запотевшее зеркало. — Счётчики крутятся, как бешеные. Я в этом месяце всю зарплату спущу только на унитаз и твои чипсы.
— Ну так ты же работаешь, — небрежно бросил Илья, плюхаясь в кресло перед компьютером. — А я учусь. Ты сам говорил: «Учись, сынок, я помогу». Вот, помогай. Чё ты мелочишься? Колбаса, вода… Ты как бабка старая стал. Мама, кстати, никогда мне едой не попрекала.
Павел застыл с зубной щёткой в руке. Упоминание первой жены резануло по живому. Да, она не попрекала, она просто скинула парня на него, как только у того начался переходный возраст, и уехала устраивать личную жизнь в другой город. А теперь этот двадцатилетний лоб сидит на шее у отца и учит его щедрости.
Вечером атмосфера накалилась до предела. Павел вернулся с работы, мечтая просто лечь и вытянуть ноги, но обнаружил, что его место на диване занято горой нестиранного белья Ильи. Сам сын сидел в наушниках, что-то жуя и смеясь в микрофон. В раковине громоздилась гора посуды с засохшими остатками гречки.
Павел молча сгрёб белье сына и швырнул его на пол.
— Эй! — Илья сорвал наушники. — Ты чё творишь? Это чистые футболки! Ну, почти…
— Я не нанимался к тебе в домработницы! — голос Павла был глухим и тяжелым. — Я просил помыть посуду? Просил. Я просил убрать вещи? Просил. Ты палец о палец не ударил. Я прихожу домой и попадаю в свинарник.
— Это не свинарник, это творческий беспорядок, — огрызнулся Илья. — И вообще, пап, ты меня напрягаешь. Реально. Я привык жить один. У меня свой ритм. Ты приходишь, начинаешь бубнить, ходить туда-сюда, мешаешь сосредоточиться. Может, ты снимешь себе что-нибудь? Ну или помиришься со своей этой… Викторией?
Павел посмотрел на сына долгим взглядом. В этих словах не было ни капли сочувствия, только холодное желание вернуть свой комфорт.
— Снять? — переспросил Павел. — А платить за съём кто будет? Я и так плачу ипотеку за эту конуру, где мне даже места нет. И тебе на карманные расходы даю. У меня денег осталось ровно на проездной.
Он развернулся и вышел на лестничную клетку, потому что находиться в одной комнате с сыном стало физически невыносимо. Там, в прокуренном подъезде, сидя на бетонной ступеньке, он достал телефон. Палец завис над контактом «Вика». Гордость кричала «не надо», но отчаяние было громче.
Гудки шли долго. Наконец, трубку сняли.
— Что тебе, Паша? — голос Виктории был сухим, деловым, без тени эмоций.
— Вик… — он сглотнул ком в горле. — Вик, давай поговорим. Это всё… это какая-то глупость. Я не могу так больше. Илья… с ним невозможно. Я же домой хочу. К тебе, к Мишке.
— Домой? — в её голосе скользнула усмешка. — Твой дом теперь там, где ты решил. Ты же сам сказал: сыну нужнее. Вот и наслаждайся общением. Воспитывай, наверстывай упущенное.
— Вика, не будь жестокой. Я ошибся. Я всё понял. Давай я его выселю, пусть в общагу валит, как все. Я вернусь, и всё будет по-старому.
— По-старому уже не будет, Паша, — отрезала она. — Я подала на алименты вчера. И, кстати, твою долю ипотечного платежа я в этом месяце вносить не собираюсь. Квартира, где вы живете, оформлена на нас двоих. Раз ты там живёшь, ты и платишь. Полностью.
— Но у меня нет столько денег! Я же Илью содержу!
— Это твой выбор. Ты взрослый мужчина, Павел. Раз ты решил поиграть в благотворительность за счет нашей семьи, то неси этот крест до конца. А у меня сын растет, мне его одевать надо. Всё, не звони мне, если это не касается развода или денег.
Связь оборвалась. Павел смотрел на погасший экран, чувствуя, как внутри разрастается чёрная дыра. Он оказался в капкане. С одной стороны — жена, которая вычеркнула его из жизни с пугающей легкостью. С другой — сын, который видел в нем только банкомат и досадную помеху.
Он вернулся в квартиру. Илья даже не повернул головы.
— Пап, там интернет лагает, — бросил он, не отрываясь от игры. — Ты заплатил провайдеру? А то у меня пинг высокий.
Павел молча прошел мимо него, перешагнул через гору белья и упал на диван лицом в подушку. Завтра будет новый день, но надежды на то, что он будет лучше, не осталось. А потом Илья добил его окончательно:
— Кстати, пап, завтра суббота. Ко мне пацаны придут посидеть, пивка попить. Ты не мог бы погулять где-нибудь до ночи? Или в кино сходи. Нам просто чисто своей компанией надо перетереть.
Павел медленно перевернулся на спину и уставился в потолок.
— Никаких пацанов, — тихо сказал он.
— В смысле? — Илья наконец снял наушники, и в его глазах блеснул злой огонек. — Я уже всех позвал. Не позорь меня перед друзьями. Это и моя хата тоже, ты сам сказал. Так что давай без этого. Погуляешь пару часиков, не развалишься.
Павел закрыл глаза. Внутри него, где-то очень глубоко, начала подниматься горячая, тёмная волна ярости, которую он так долго подавлял. Чаша терпения не просто переполнилась — она треснула.
Субботний вечер в студии напоминал театр абсурда, где декорации сжимались с каждой минутой, грозя раздавить актёров. Илья, несмотря на запрет отца, всё же привел друзей. Двое парней и одна девица с ярко-розовыми волосами оккупировали диван и компьютерное кресло, превратив и без того тесное помещение в филиал дешевого бара. Стол был заставлен пивными бутылками, в воздухе висел плотный туман от вейпов, от которого у Павла слезились глаза.
Сам Павел сидел на табуретке в прихожей — единственном месте, где он никому не мешал, чувствуя себя старым, ненужным предметом мебели, который забыли выкинуть при переезде.
— Илюх, а батя твой долго тут сидеть будет? — громко, не стесняясь, спросил один из друзей, бритоголовый парень в растянутой толстовке. — Напрягает, если честно. Мы вроде расслабиться пришли.
— Не обращай внимания, — отмахнулся Илья, разливая пиво по пластиковым стаканчикам. — Ему идти некуда. Мать его выгнала, вот он и прибился. Пап, ну ты хоть в телефоне посиди, музыку не перебивай своим кашлем.
Павел медленно поднял голову. Внутри него что-то оборвалось — тонкая струна, на которой держалось его терпение и остатки отцовской любви. Он встал, задев плечом вешалку, отчего куртки с шелестом поползли вниз.
— А ну, пошли вон, — тихо сказал он.
Музыка продолжала играть. Никто даже не повернул головы.
— Я сказал: вон отсюда! — рявкнул Павел так, что девица с розовыми волосами вздрогнула и пролила пиво на светлый ламинат. — Это мой дом! Я за эти стены плачу! Чтобы духу вашего здесь не было через минуту!
Илья медленно поставил стакан на стол. Его лицо исказилось злобой, той самой, подростковой и беспощадной, которая не знает границ уважения.
— Ты чего орешь? — он шагнул к отцу, упираясь грудью. Он был выше Павла на полголовы. — Ты здесь никто, понял? Ты просто кошелек, который оплачивает счета. Ты сам сказал: квартира моя. Так что закрой рот и сядь на место, пока гости не ушли. Не позорь меня.
— Кошелек? — Павел задохнулся от возмущения. — Я твой отец!
— Ты отец, когда деньги даешь. А сейчас ты — неудачник, которого жена вышвырнула, и который пытается самоутвердиться за счет сына, — жестко отрезал Илья. — Не нравится — дверь там. Вали к Вике и ной ей в жилетку.
В этот момент в замке провернулся ключ. Дверь распахнулась, едва не ударив Павла по спине, и на пороге возникла Виктория. Она была не одна — за её спиной, в подъезде, маячила фигура грузного мужчины в рабочей спецовке.
Виктория окинула взглядом картину: дым, бутылки, лужа пива на полу, перекошенные лица гостей и красный от унижения Павел. Её лицо не выражало гнева — только брезгливость, с какой смотрят на раздавленного таракана.
— Отлично, — её голос прозвучал как выстрел в тишине, наступившей после того, как кто-то догадался выключить музыку. — Просто великолепно. Я так и думала, что здесь притон.
— Вика, я… — начал было Павел, но она жестом остановила его.
— Молчи. Твое мнение больше никого не интересует.
Она прошла в центр комнаты, не разуваясь. Её каблуки цокали по ламинату, как молоток судьи.
— У вас есть пять минут, чтобы собраться и освободить помещение, — сказала она, обращаясь к гостям Ильи. — Если через пять минут вы будете здесь, я вызываю наряд. И поверьте, у меня хватит юридических оснований оформить это как незаконное проникновение.
Друзья Ильи, почувствовав, что веселье закончилось, начали поспешно хватать куртки. Илья попытался сохранить лицо:
— Мам… то есть, Виктория, вы не имеете права! Это квартира отца, он мне разрешил!
— Эта квартира, — Виктория повернулась к нему, и её взгляд был холоднее льда, — принадлежит мне и Павлу в равных долях. И поскольку Павел не в состоянии оплачивать ипотеку — я получила уведомление из банка о просрочке, — я принимаю меры.
— Какие меры? — Павел побледнел.
— Я сдала эту квартиру, — спокойно сообщила она. — Арендаторы заезжают завтра утром. А сегодня пришел мастер, чтобы сменить замки. Так что, мальчики, собирайте манатки. Оба.
— Ты не можешь! — взвизгнул Илья. — Куда я пойду? На улицу?
— Мне все равно, — отчеканила Виктория. — Ты взрослый мальчик, Илья. Иди работай, снимай комнату, живи в общежитии. Твой отец хотел тебе добра, но ты, видимо, понимаешь только язык силы. Халява закончилась.
— Папа! — Илья повернулся к отцу, в его глазах плескалась паника. — Скажи ей! Ты же мужик или кто? Это наша квартира!
Павел смотрел на бывшую жену, на сына, на грязные пятна на полу. Он вдруг с кристальной ясностью осознал, что Виктория не блефует. Она всё рассчитала. Она спасала свои деньги и своего ребенка, безжалостно отсекая балласт.
— Я ничего не могу сделать, — глухо произнес Павел. — Она права. Я банкрот. Во всех смыслах.
— Ты… — Илья отшатнулся от него, словно от прокаженного. — Ты просто тряпка. Ты обещал мне жилье! Ты вытащил меня из общаги, дал надежду, а теперь позволяешь этой… выгнать меня? Да я тебя ненавижу! Лучше бы у меня вообще не было отца, чем такой импотент!
— Закрой рот! — заорал Павел, и, не сдержавшись, толкнул сына в грудь.
Илья пошатнулся, зацепился ногой за провод от компьютера и с грохотом повалил монитор на пол. Экран треснул, по матрице побежали разноцветные полосы.
— Вот и всё, — констатировала Виктория, глядя на разбитую технику. — Сергей, — кивнула она мужчине в спецовке, который всё это время молча стоял в дверях, — приступайте. Личинки менять сразу.
— Вика, а мне куда? — спросил Павел. Его голос дрожал, но не от слез, а от ужаса перед пустотой, разверзшейся впереди.
— В студию, которую мы купили нашему малышу на будущее? — с сарказмом процитировала она его слова. — А, точно, она же теперь занята квартирантами, которые будут платить за твои ошибки. Куда хочешь, Паша. Хоть к маме, хоть на вокзал. Ты сделал свой выбор, когда решил, что интересы взрослого лоботряса важнее семьи.
Илья, матерясь сквозь зубы, начал лихорадочно запихивать вещи в спортивную сумку — ту самую, с которой пришел отец. Он сгребал всё подряд: приставку, одежду, зарядки, не глядя на Павла.
— Чтобы я тебя больше не видел, — бросил сын отцу, проходя мимо него к выходу. — Никогда. Забудь мой номер.
Дверь за Ильей захлопнулась. Павел остался стоять посреди разоренной комнаты. Виктория молча наблюдала, как мастер возится с замком входной двери. Она не испытывала ни злорадства, ни жалости. Только усталость.
— Твои вещи я собрала в пакеты, они стоят на лестничной клетке, — сухо сказала она, не глядя на мужа. — Забирай и уходи. У меня завтра тяжелый день.
Павел медленно, как старик, побрел к выходу. Он вышел на лестничную площадку, где сиротливо жались друг к другу черные мусорные мешки с его одеждой. Дверь студии за ним закрылась, и он услышал, как скрежещет металл — мастер менял замок, окончательно отрезая его от прошлого.
Он стоял в холодном подъезде, между этажами. Снизу доносился звук удаляющихся шагов Ильи. Сверху кто-то смеялся. А Павел прислонился спиной к грязной стене и сполз вниз, сидя рядом со своими пакетами. У него не было дома. У него не было семьи. У него не было сына. Он хотел быть хорошим для всех, но в итоге стал пустым местом для каждого. Тишина подъезда давила на уши, и в этой тишине он слышал только собственное тяжелое дыхание человека, который собственноручно разрушил свою жизнь…
