— Ты решил устроить здесь пивную для своих дружков?! Я только вчера вымыла полы! А ну пошли вон отсюда со своими бутылками, пока я их вам об головы не разбила! — визжала жена, вернувшись домой раньше времени и застав в своей гостиной пятерых друзей мужа, которые в уличной обуви сидели на светлом ковре, пили пиво и ели рыбу, разбрасывая чешуйками повсюду.
Лариса стояла в дверном проёме, всё ещё сжимая в побелевших пальцах ручку дорожной сумки. Её грудь тяжело вздымалась под расстёгнутым пальто, а лицо пошло некрасивыми красными пятнами, проступающими даже сквозь слой пудры. Она смотрела на то, во что превратилась её уютная, пахнущая лавандой квартира за неполные сутки её отсутствия, и отказывалась верить своим глазам.
В нос бил густой, тяжёлый, почти осязаемый смрад. Пахло не домом, не семьёй, а сырым подвалом дешёвой забегаловки: смесь перегара, мужского пота, дешёвых сигарет, выкуренных, видимо, в открытую форточку, и той специфической, въедливой вони, которую издаёт вяленая рыба, когда её чистят в закрытом помещении. Этот запах, казалось, уже впитался в обои, в шторы, в обивку мебели.
В центре гостиной, прямо на бежевом пушистом ковре с высоким ворсом — гордости Ларисы, который она чистила специальным моющим пылесосом буквально вчера, — расположился табор. Пятеро здоровых мужиков. Антон и четверо его приятелей, которых Лариса знала лишь шапочно и всегда старалась избегать.
Самым страшным было то, что они даже не подумали разуться. Грязные ботинки с толстой тракторной подошвой, на которой виднелись комья осенней грязи и прилипшие желтые листья, утопали в светлом ворсе. Чёрные следы тянулись от самой прихожей через весь коридор, словно здесь прошла рота солдат после марш-броска по болоту.
— О, Ларка вернулась! — загоготал один из гостей, грузный мужик с красным одутловатым лицом, которого звали Валера. Он сидел по-турецки прямо на полу, и с его джинсов на ковёр сыпались крошки чипсов. — А Антоха заливал, что ты у тёщи до воскресенья кукуешь. Сюрприз, мужики! Нежданчик!
Антон, сидевший на диване с запотевшей банкой в руке, поперхнулся пенистым напитком. Пиво плеснуло ему на футболку, оставив мокрое пятно, но он даже не обратил на это внимания. Его глаза, уже мутные и расфокусированные от количества выпитого, забегали по комнате. Сначала в них мелькнул испуг, но, почувствовав за спиной поддержку «стаи», он быстро сменил тактику. Лучшая защита — это нападение, особенно когда ты пьян и перед друзьями стыдно быть подкаблучником.
— Лариса, ну чего ты начинаешь с порога? — протянул он лениво, вытирая мокрый рот тыльной стороной ладони. — Мы футбол смотрим. Финал, понимаешь? Наши играют. Пацаны зашли поболеть, культурно сидим, общаемся. Чего орать-то? Ты всю атмосферу портишь своим визгом.
Он говорил это так, словно это она была виновата. Словно это она ворвалась в чужой монастырь со своим уставом. Лариса перевела взгляд на журнальный столик из закалённого стекла. Поверхность, которую она обычно натирала до блеска, сейчас напоминала мусорный полигон.
Там возвышалась гора из обглоданных рыбьих скелетов с пустыми глазницами, валялись груды янтарной чешуи, скомканные жирные салфетки, пробки и целая батарея пустых смятых алюминиевых банок. Лужицы пролитого пива стекали с края стола, капая прямо на пол, образуя липкие пятна на ламинате там, где заканчивался ковёр.
— Культурно? — переспросила Лариса, чувствуя, как внутри закипает холодная, звенящая ярость. Она швырнула сумку на пол в коридоре, даже не заботясь о том, что в ней может что-то разбиться, и шагнула в комнату, не разуваясь. — Антон, ты глаза разуй! Вы мне ковёр убили! Валера, или как там тебя, убери свои грязные копыта с ворса! Живо!
Валера лишь криво ухмыльнулся и демонстративно потянулся за куском жирного леща, лежащим прямо на диванной подушке — без тарелки, без салфетки.
— Да ладно тебе, хозяйка, — прочавкал он, отрывая полоску жесткого мяса. — Почистишь потом, делов-то на пять минут. Химчистка сейчас на каждом углу, мы скинемся по сотке, не переживай. Не будь занудой, Ларка. Садись лучше, пивка хлебни, расслабься. Ты же женщина, хранительница очага, должна уют создавать, а не сирену включать. Мужикам отдых нужен.
Остальные одобрительно загудели, поддерживая товарища. Кто-то громко, раскатисто рыгнул, вызвав новый взрыв пьяного хохота. Для них Лариса сейчас была не хозяйкой дома, не женой друга, а досадной помехой. Говорящей мебелью, которая посмела подать голос в самый неподходящий момент матча.
Лариса посмотрела на мужа. Она ждала, что хотя бы сейчас, видя её состояние, видя её трясущиеся руки, Антон одёрнет своих собутыльников. Скажет им заткнуться. Но Антон, почувствовав кураж, развалился на диване ещё вальяжнее, закинув ногу на ногу.
— Слышала, что люди говорят? — бросил он, не глядя на неё, а уставившись в экран телевизора, где бегали фигурки в форме. — Не позорь меня перед пацанами. Иди на кухню, сооруди нам чего-нибудь пожрать горячего. А то рыба эта уже в глотку не лезет, сухая. Картошечки пожарь, с лучком, да побольше. И не гунди. Матч закончится — уберём мы твой драгоценный ковёр. Подумаешь, трагедия века.
Он махнул рукой в сторону двери, как барин, прогоняющий надоедливую служанку, которая мешает наслаждаться жизнью.
В этот момент Лариса увидела то, что стало последней каплей, переполнившей чашу её терпения. Один из гостей, щуплый парень в грязном свитере, сидевший на краю кресла, доел рыбу. Он собрал кучку чешуи и рыбьих потрохов в ладонь, лениво огляделся в поисках мусорки, не нашёл её и просто высыпал всё это липкое содержимое под кресло. Прямо на паркет. Туда, где Лариса всегда мыла вручную, ползая на коленях, чтобы не поцарапать покрытие шваброй.
— Ты что сделал, тварь? — спросила она тихо, но в наступившей на секунду паузе её голос прозвучал страшнее любого крика.
— Да забей, Лар, там и так пыльно было, — отмахнулся парень, вытирая жирные, блестящие от рыбьего жира руки о свои же джинсы, а потом — о подлокотник её кресла. — Не душни.
Лариса поняла: разговоры кончились. Дипломатия здесь была бессильна. Эти люди не понимали человеческого языка, они понимали только силу. Она стояла посреди своей разоренной гостиной, униженная собственным мужем, и чувствовала, как пелена ярости застилает глаза.
Антон, вместо того чтобы испугаться или хотя бы устыдиться, лишь криво ухмыльнулся, глядя на жену снизу вверх. В его пьяных глазах читалось снисходительное превосходство самца, который уверен в своей безнаказанности на собственной территории. Ему казалось невероятно смешным, что эта маленькая женщина в пальто пытается угрожать пятерым здоровым мужикам.
— Ой, боюсь-боюсь! — картинно всплеснул он руками, отчего пивная пена снова брызнула из банки, орошая диванную подушку. — Мужики, вы слышали? Нас сейчас бить будут! Спасайтесь кто может, Лариса Андреевна в гневе!
Компании эта шутка показалась верхом остроумия. Комната наполнилась гоготом. Валера, тот самый толстяк, даже хлопнул себя по ляжкам, поднимая облачко пыли с грязных джинсов.
— Лар, ну хорош концерт давать, — снисходительно процедил Антон, меняясь в лице. Улыбка исчезла, уступив место раздражению. — Ты меня перед друзьями не позорь. Иди на кухню, я сказал. Не видишь — люди отдыхают? Мы неделю работали, имеем право расслабиться. А ты пришла и настроение портишь. Знай своё место.
Лариса стояла неподвижно. Её взгляд скользнул по комнате, фиксируя детали, которые раньше ускользали из-за первого шока. Она увидела окурок, затушенный прямо в блюдце из дорогого сервиза — свадебного подарка её родителей. Увидела жирное пятно на подлокотнике кресла, где кто-то вытер руку. Увидела, как Серёга, щуплый приятель мужа, с наглым видом открывает новую банку пива.
Раздался характерный пшик, и белая пена полезла наружу. Серёга, не долго думая, стряхнул пену на пол, прямо на ковёр, и, заметив взгляд Ларисы, подмигнул ей:
— Да ладно тебе, хозяйка. Высохнет — не видно будет. Чего ты такая нервная? Мужика нормального давно не было? Так ты скажи, мы поможем…
Договорить он не успел. Внутри Ларисы что-то оборвалось. Словно лопнула туго натянутая струна, удерживающая её в рамках приличий и воспитания. В ушах зашумело, а перед глазами всё приобрело пугающую чёткость.
Она не стала кричать. Она не стала плакать или убегать в ванную, чтобы там рыдать в полотенце, как делала это раньше во время ссор. Она сделала несколько быстрых шагов к журнальному столику, вокруг которого расселись гости.
Мужики затихли, но не от страха, а от удивления — они ждали очередной порции истерики, но Лариса молчала. Её лицо превратилось в застывшую маску, бледную и страшную. Она подошла вплотную к столу, заваленному объедками, банками и мусором.
Её пальцы, тонкие, с аккуратным маникюром, намертво вцепились в край плотной льняной скатерти. Ткань была скользкой от рыбьего жира и пролитого пива, но хватка Ларисы сейчас была сильнее тисков.
— Значит, место моё знать? — тихо спросила она, глядя прямо в глаза Антону.
— Э, ты чего удумала? — начал было муж, привставая с дивана, но было уже поздно.
Лариса резко, вложив в это движение всю свою злость, всю обиду за испорченный вечер, за неуважение, за грязь, дёрнула скатерть на себя и вверх.
Время словно замедлилось. Гора пустых и полных банок, тарелки с рыбой, горы чешуи, пепельница с окурками — всё это взмыло в воздух единой грязной волной. Раздался грохот, звон и влажные шлепки.
Всё содержимое стола рухнуло не на пол. Большая часть этого зловонного натюрморта приземлилась прямо на гостей. Банка с пивом ударила Валеру в грудь, обливая его светлый свитер тёмной жидкостью. Рыбьи скелеты и жирная чешуя дождем осыпали сидящих на полу. Окурок прилип к щеке Серёги. Антон, не успевший встать, получил в лицо мокрой, тяжёлой скатертью, из которой, как из рога изобилия, высыпались остатки вяленого леща.
Грохот сменился звенящей тишиной. Лишь шипело пролитое пиво, впитываясь в ковёр, да катилась по паркету пустая банка.
Пятеро мужчин сидели, облепленные грязью, мокрые, ошарашенные. Вся их спесь, всё их напускное мачизм смыло пивной волной. Теперь это были просто растерянные, перепачканные люди в чужой квартире.
— Ты больная?! — взвизгнул Валера, вскакивая на ноги. С его штанов капало на ковер, но теперь это уже не имело значения. — Ты что творишь, дура?!
Лариса отшвырнула грязную скатерть в сторону. Теперь она возвышалась над ними, как богиня возмездия.
— Вон!!! — рявкнула она так, что стёкла в серванте жалобно звякнули. — Вон отсюда, свиньи! Считаю до трёх! Раз!
— Антоха, ты видел? Она же психопатка! — заверещал Серёга, отлепляя от себя рыбью голову. Он попятился к выходу, поскальзываясь на мокром ламинате.
— Два! — Лариса шагнула вперёд, и в её руке оказалась тяжёлая хрустальная ваза, которую она схватила с полки. Она не собиралась её бросать, но вид женщины, готовой крушить черепа, подействовал безотказно.
— Да пошла ты! Истеричка чокнутая! — крикнул кто-то из друзей, уже ломанувшись в прихожую.
Началась паника. Гости, толкаясь и матерясь, повскакивали со своих мест. Никто уже не думал о досмотренном тайме или мужской солидарности. Инстинкт самосохранения гнал их прочь от этой бешеной фурии. Они не стали искать свои куртки на вешалке, хватали их в охапку. Кто-то надевал ботинки на ходу, кто-то вылетал на лестничную площадку прямо так, зашнуровываясь на бегу.
— Ноги моей здесь больше не будет! — орал Валера уже из подъезда. — Антоха, разводись с этой сукой, она тебя во сне зарежет!
Лариса стояла посреди разгромленной гостиной, тяжело дыша. Её пальто было распахнуто, волосы выбились из причёски, но она чувствовала странное, дикое удовлетворение.
Через минуту входная дверь хлопнула в последний раз. В квартире остались только двое. Лариса и Антон.
Антон стоял посреди комнаты, весь в пивных потёках, с прилипшей к футболке рыбьей шкурой. Он переводил взгляд с закрывшейся двери на жену, и его лицо наливалось пунцовой краской ярости. Он был унижен. Унижен перед друзьями, в собственном доме, собственной женой.
— Ты… — прохрипел он, сжимая кулаки. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты меня перед пацанами опустила! Ты тварь, Лариса!
— Я ещё не закончила, — ледяным тоном ответила она, не обращая внимания на его угрожающую позу.
Она развернулась и пошла в ванную комнату. Там она с грохотом достала из шкафа пластиковое ведро. Вода ударила в дно мощной струёй. Лариса плеснула туда щедрую порцию хлорки — столько, что запах сразу ударил в нос, вышибая слезу. Бросила туда старую половую тряпку.
Вернувшись в гостиную, она с размаху поставила ведро перед мужем. Вода плеснула через край, смешиваясь с пивной лужей на полу.
— У тебя час, — сказала она, глядя на него сухими, злыми глазами. — Если через час эта квартира не будет сиять, твои шмотки полетят вслед за твоими дружками. Время пошло.
Ведро стояло между ними, как серый пластиковый монумент рухнувшей семейной жизни. Запах хлорки, резкий и медицинский, смешивался с вонью застоявшегося пива и рыбьей требухи, создавая в гостиной невыносимую атмосферу привокзального сортира. Лариса смотрела на мужа, ожидая хоть какой-то искры осознания, хоть тени раскаяния в его мутных глазах. Но видела только злобу загнанного в угол зверя, которому прищемили хвост.
Антон смотрел на ведро с таким выражением, словно оно было наполнено не водой, а радиоактивными отходами, которые жена заставляла его съесть. Его лицо, и без того красное от алкоголя, потемнело от прилившей крови. Вены на шее вздулись, пульсируя в такт бешеному ритму сердца.
— Ты совсем берега попутала, Лариса? — прошипел он, делая шаг к ней. Его голос дрожал не от страха, а от бешенства уязвлённого самолюбия. — Ты мне тряпку суешь? Мне? Мужику, который в этом доме деньги зарабатывает? Ты меня перед пацанами в грязь втоптала, выставила полным ничтожеством, а теперь хочешь, чтобы я, как баба, тут полы драил?
— Я хочу, чтобы ты убрал то, что насвинячил, — спокойно ответила Лариса. Её спокойствие было пугающим, неестественным. Внутри у неё всё выгорело, оставив лишь холодную пустыню. — Это не «бабская работа», Антон. Это элементарное уважение к человеческому труду. К моему труду.
— Да плевать я хотел на твой труд! — заорал Антон, окончательно теряя контроль.
Он с размаху, вкладывая в удар всю свою пьяную дурь, пнул ведро ногой. Пластик глухо хрустнул, ведро опрокинулось, и мутная вода с хлоркой выплеснулась широким потоком прямо на многострадальный ковёр, смешиваясь с лужами пива, размачивая рыбью чешую и окурки. Грязная жижа мгновенно растеклась по ламинату, подбираясь к ножкам дивана.
Брызги полетели Ларисе на сапоги, но она даже не шелохнулась. Она просто смотрела, как вода убивает остатки уюта в этой комнате. Смотрела, как набухает ворс ковра, превращаясь в грязное болото.
— Вот так! — торжествующе рявкнул Антон, словно совершил подвиг. — Вот так я буду убирать! Нравится? Жри! Ты сама напросилась, стерва!
Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Футболка с пятнами прилипла к телу, волосы слиплись на лбу. Он выглядел омерзительно, но сам себе в этот момент казался героем, поставившим зарвавшуюся бабу на место.
— Ты думаешь, я буду перед тобой на цыпочках бегать? — продолжал он, распаляясь от собственного крика. — Я хозяин в этом доме! Я! Захочу — буду ссать посреди комнаты, и ты слова не скажешь! Потому что ты здесь никто, поняла? Приживалка! Квартира на меня записана, забыла?
Это была ложь. Квартира была куплена в ипотеку, которую они платили вместе, но первый взнос дали родители Ларисы. Но сейчас Антону было плевать на факты. Ему нужно было растоптать её морально, уничтожить, превратить в пыль, чтобы самому возвыситься над этой кучей мусора.
Лариса молчала. Она смотрела на него не как на мужа, не как на любимого человека, с которым прожила пять лет. Она смотрела на него как на гигантского, жирного таракана, который выполз из щели и теперь нагло шевелит усами на её кухне. Брезгливость. Только липкая, холодная брезгливость заполняла её сознание.
Антон, видя, что она молчит, расценил это как свою победу. Как знак того, что она сломлена и напугана его агрессией.
— Что, язык проглотила? — усмехнулся он, перешагивая через лужу хлорки.
Он демонстративно, с вызовом, плюхнулся обратно на диван, прямо на то место, где до этого сидел Валера. Диван скрипнул под его тяжестью. Антон закинул ноги в грязных ботинках на журнальный столик, прямо поверх того места, где раньше стояли закуски. Теперь его подошвы нависали над грязным полом, как символ его доминирования.
— Значит так, — заявил он, откидываясь на спинку и нашаривая на диване пульт от телевизора. — Раз ты разогнала моих гостей и испортила мне вечер, будешь отрабатывать. Убирай здесь всё. Живо. А потом метнись на кухню и сделай мне пожрать. Нормально пожрать, мяса. И пива принеси из холодильника, если осталось. А если нет — дуй в магазин.
Он нажал кнопку, и телевизор снова ожил. Экран засветился яркими красками футбольного матча, заглушая шум воды, которая продолжала впитываться в пол.
— Ты оглохла? — не поворачивая головы, бросил он. — Тряпку в зубы и вперёд. У тебя час, чтобы здесь было чисто. Иначе я реально разозлюсь. И тогда ты узнаешь, что такое настоящий мужик в гневе.
Лариса посмотрела на разлившееся море грязи у своих ног. Хлорка разъедала глаза, но слёз не было. В голове стало кристально ясно. Исчезли последние сомнения, последние страхи «остаться одной», «разрушить семью». Семьи здесь не было. Был паразит, который присосался к её жизни и теперь требовал, чтобы его обслуживали.
Она медленно перевела взгляд на мужа. Он сидел к ней боком, увлечённо глядя в экран, почёсывая живот под грязной футболкой. Он был абсолютно уверен, что она сейчас пойдёт за шваброй. Он был уверен, что она проглотит это, как проглатывала его хамство раньше. Ведь она же женщина, ей положено терпеть, сглаживать углы, сохранять очаг.
Антон даже не подозревал, что перешёл черту невозврата. Он думал, что это очередной семейный скандал, который закончится бурным примирением в постели или хотя бы её молчаливой покорностью.
Лариса сделала глубокий вдох, втягивая в себя едкий воздух своей разрушенной квартиры.
— Значит, ты отказываешься убирать? — спросила она. Голос прозвучал ровно, без эмоций, как голос автоответчика.
— Ты тупая? — хохотнул Антон, не отрываясь от экрана. — Я сказал: это твоя работа. Баба должна знать своё место. Твоё место — у параши с тряпкой. Приступай.
Он потянулся к пачке сигарет, лежащей на подлокотнике, достал одну и, чиркнув зажигалкой, с наслаждением затянулся, выпустив струю дыма в потолок. Пепел он стряхнул прямо на пол, в лужу с хлоркой.
— И побыстрее, — добавил он лениво. — У меня в горле пересохло.
Лариса кивнула сама себе. Ультиматум истёк досрочно. Время переговоров закончилось. Началось время действий. Она не стала искать новую тряпку. Она не пошла на кухню за едой. Её взгляд упал на большое, тяжёлое ведро, которое валялось на боку. А рядом, в углу, стоял таз с грязной водой, который она приготовила для замачивания белья ещё до отъезда, но так и не успела слить. Вода там застоялась, стала тёмной и скользкой.
Но это было слишком мелко. Ей нужно было что-то другое. Что-то, что смоет эту грязь окончательно.
Лариса развернулась и пошла не к швабре, а к кухонному столу, где стояла початая пятилитровая канистра с технической водой для полива цветов. Она схватила её за ручку. Вес был ощутимый, приятный.
Она вернулась в гостиную. Антон всё так же сидел, развалившись, пуская дым кольцами и чувствуя себя королем мира на куче навоза.
— Ну что, несëшь пивасик? — спросил он весело, услышав её шаги.
Лариса подошла к дивану сзади. Антон не видел её лица, не видел её глаз, в которых застыл приговор.
— Несу, — тихо сказала она. — Освежись.
Лариса перевернула канистру. Пять литров ледяной, отстоявшейся воды обрушились на Антона тяжелым, сплошным потоком. Это был не душ, это был водопад. Вода ударила в затылок, мгновенно пропитала диванную обивку, хлынула за шиворот, заливая спину, и с силой ударила по руке, в которой он держал сигарету.
Огонёк зашипел и погас, коснувшись мокрой кожи. Антон захлебнулся собственным криком. От неожиданности и холода его мышцы спазматически сократились. Он вскочил, роняя пульт, и завертелся на месте, пытаясь понять, что произошло. Вода текла с него ручьями, капала с носа, с ушей, делая его похожим на мокрого, жалкого пса, которого только что вытащили из проруби.
— Ты сдохла, сука! — заорал он, отплевываясь водой. Его глаза налились кровью, лицо перекосило от бешенства. — Я тебя сейчас урою!
Он рванулся к Ларисе, растопырив пальцы, намереваясь схватить её за горло. В этот момент в нём не осталось ничего человеческого — только пьяная, звериная ярость самца, чьё достоинство унизили.
Лариса не отступила. Она стояла, сжимая в руке пустую пластиковую канистру, как щит. Но ей даже не пришлось защищаться. Антон сделал шаг, и это стало его фатальной ошибкой.
Его тяжелый ботинок с протектором наступил прямо на горсть рыбьей чешуи, размокшей в луже хлорированной воды и пива. Сцепление с полом исчезло мгновенно. Нога поехала вперед, словно на льду. Антон нелепо взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, его глаза расширились от ужаса потери равновесия.
Грохот падения сотряс стены панельного дома. Он рухнул навзничь, со всего маху ударившись спиной и затылком об пол, прямо в то зловонное болото, которое сам же и создал. Брызги грязной жижи разлетелись веером, запачкав обои и даже край телевизора.
— А-а-а! — взвыл он, хватаясь за поясницу. Боль от ушиба смешалась с унижением.
Он лежал в луже из воды, пива, пепла и чешуи. Мокрая футболка облепила его рыхлое тело, волосы прилипли к черепу. Он попытался встать, опираясь на руки, но ладони скользили по мыльному от хлорки ламинату. Он барахтался в этой грязи, как свинья в корыте, хрипя и матерясь.
— Вставай, — холодно произнесла Лариса. В её голосе не было ни страха, ни злорадства. Только брезгливость. — Вставай и проваливай.
— Я тебя убью… — просипел Антон, пытаясь подняться на четвереньки. Его колени разъезжались. — Ты труп, поняла? Я тебе шею сверну…
Он наконец сумел принять вертикальное положение, шатаясь и держась за мокрый диван. С него текла серая вода. Он выглядел жалко и страшно одновременно. Сделав выпад, он попытался ударить жену наотмашь, но координация была нарушена алкоголем и ударом. Лариса легко уклонилась, и кулак мужа рассёк пустоту.
По инерции Антона занесло, и он снова едва не упал, врезавшись плечом в дверной косяк. Лариса поняла: это момент истины. Или сейчас, или никогда.
Она шагнула к нему, уперлась обеими руками ему в мокрую спину и с силой толкнула в сторону прихожей.
— Пошёл вон! — выкрикнула она, вкладывая в этот толчок всю накопившуюся за пять лет боль.
Антон, не ожидавший атаки, пролетел по инерции несколько метров, сбивая по пути вешалку с одеждой. Пальто и куртки рухнули на него сверху, накрывая с головой, путаясь в ногах. Он зарычал, срывая с себя тряпки, но Лариса уже была рядом.
Она схватила его за ворот мокрой футболки и дёрнула к входной двери. Ткань затрещала и лопнула, обнажив бледное, трясущееся плечо. Антон попытался уцепиться за стены, за ручку двери в ванную, его пальцы царапали обои, оставляя грязные полосы.
— Не смей! Это моя хата! — орал он, брызгая слюной. — Куда я пойду?! На улице дубак!
— К друзьям иди! В пивную! К мамочке! — Лариса распахнула входную дверь ударом ноги.
В лицо пахнуло холодом и запахом подъезда — жареным луком и табаком. Этот воздух показался ей чистейшим горным бризом по сравнению с смрадом в её квартире.
Антон упёрся ногами в порог, пытаясь заблокировать выход. Он был тяжелее её, сильнее физически, но сейчас он был сломлен, дезориентирован и пьян. А Лариса действовала на чистом адреналине. Увидев, что он сопротивляется, она не стала его уговаривать.
Она нагнулась, схватила его за штанину промокших джинсов и резко дёрнула ногу на себя и вверх. Антон потерял опору и кулем вывалился на лестничную площадку, больно ударившись бедром о бетонный пол.
— Сука! — взвизгнул он, катаясь по грязному кафелю подъезда.
Лариса мгновенно вышвырнула следом его куртку. Куртка шлёпнулась сверху на барахтающегося мужа, накрыв его, как саван. Ни телефона, ни ключей, ни кошелька. Только он, мокрая одежда и бетон.
— Лариса, открой! — заорал он, вскакивая и бросаясь обратно, но перед его носом уже захлопнулась тяжелая металлическая дверь.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Один оборот. Второй. Третий. Затем лязгнула задвижка — ночная защёлка, которую невозможно открыть снаружи ключом.
— Лариса!!! — в дверь начали колотить. Удары были глухими, тяжелыми. — Открой, тварь! Я всё равно зайду! Я дверь выломаю! Ты пожалеешь!
Лариса прислонилась спиной к двери, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись мелкой дрожью, но в голове была звенящая, хрустальная пустота. Она сползла по двери вниз, сидя на полу в прихожей.
Удары продолжались ещё минуту, сопровождаемые отборным матом, от которого, казалось, вяли уши даже у соседей за стеной. Кто-то этажом выше открыл дверь и гаркнул: — Эй, алкашня! А ну тихо там! Сейчас полицию вызову!
Антон что-то огрызнулся, пнул дверь Ларисы в последний раз, оставив на металле грязный след от подошвы, и затих. Послышались шаркающие, тяжелые шаги вниз по лестнице, сопровождаемые шмыганьем носа и приглушенными проклятиями. Потом хлопнула тяжёлая дверь подъезда с домофоном.
Наступила тишина.
Лариса поднялась с пола. Ноги были ватными, но держали. Она прошла обратно в гостиную. Зрелище было апокалиптическим. Перевёрнутая мебель, лужи грязной воды, раскиданная рыба, запах хлорки и перегара. Квартира напоминала поле битвы, где проиграли все.
Она подошла к окну и раздернула шторы. На улице было темно и сыро, горел одинокий фонарь. Внизу, на тротуаре, она увидела ссутулившуюся фигуру Антона. Он стоял, обхватив себя руками, в одной мокрой футболке и накинутой куртке, ёжась от пронизывающего ветра. Он задрал голову, посмотрел на её окна, плюнул на асфальт и побрёлу прочь, в темноту, растворяясь в осенней ночи.
Лариса смотрела ему вслед сухими глазами. Она не чувствовала жалости. Она не думала о том, как он переночует, не заболеет ли он, не попадёт ли в историю. Это был чужой человек. Биологический мусор, который она наконец-то вынесла.
Она отвернулась от окна. Впереди была бессонная ночь. Нужно было собрать рыбьи головы, вычерпать воду, отмыть пол и попробовать спасти ковёр. Работы было много. Но это была её грязь, и она знала, что к утру здесь будет чисто.
Идеально чисто. И пусто. Навсегда…
