— Ты сказал, что я разжирела и тебе стыдно со мной выходить! А на себя в зеркало смотрел, пузан? Хватит меня гнобить! Пошёл вон отсюда! Иди ищи себе модель! — возмущалась жена на мужа, с грохотом опуская тяжелый пакет из супермаркета на кухонный стол.
Пластик жалобно хрустнул, не выдержав удара, и по столешнице рассыпались глазированные сырки, яркой, дразнящей россыпью ударившись о сахарницу. Валерий, стоявший у окна с чашкой остывшего кофе, медленно обернулся. На нем была старая, растянутая на животе футболка с логотипом какой-то рок-группы, буквы на которой уже давно деформировались, растянувшись на его внушительном брюхе. Он смотрел на жену не со злостью, а с тем особым, липким, унизительным снисхождением, которое обычно испытывают скучающие барины к нерадивой прислуге.
— Таня, Таня… — он покачал головой, делая глоток и демонстративно морщась, словно воздух на кухне вдруг стал отравленным. — Опять ты за своё. Истерика — это первый признак того, что я попал в самую точку. Правда, она ведь такая, колючая. Как те джинсы, в которые ты безуспешно пыталась влезть в прошлую субботу перед поездкой к маме. Помнишь тот треск? Я помню.
Он неторопливо подошел к столу, отодвинул Татьяну бедром — тяжелым, рыхлым, но уверенным в своем праве занимать все пространство этой маленькой кухни — и начал инспекцию покупок. Его пухлые пальцы, унизанные золотой печаткой, которая уже давно врезалась в кожу, брезгливо перебирали продукты. Он подцепил двумя пальцами пачку сливочного масла, словно это была дохлая мышь.
— Так, посмотрим, чем мы планируем забивать сосуды и расширять талию на этой неделе, — бубнил он, поднося упаковку к глазам и щурясь. — Жирность восемьдесят два процента. Отлично. Прямая дорога к инфаркту и целлюлиту. А это что? Майонез? «Провансаль»? Ты вообще в своем уме, Татьяна? Это же чистый холестерин в тюбике. Ты хочешь, чтобы я умер молодым? Или ты просто хочешь стать еще шире, чтобы занимать сразу два места в автобусе?
— Это к салату, Валера, — процедила Татьяна сквозь зубы. Она стояла у раковины, сжимая в руках мокрую губку так, что костяшки пальцев побелели. Вода текла из крана, с шумом разбиваясь о грязную тарелку, но этот звук не мог заглушить его монотонный, пилящий голос. — И масло нужно для пюре. Ты же сам вчера ныл, что хочешь нормальной, домашней картошки, а не гречки.
— Я просил еду, а не калорийную бомбу, — парировал Валерий, швыряя пачку масла обратно на стол так, что та проехала по клеенке и гулко ударилась о стену. — Ты вообще читаешь статьи, которые я тебе скидываю в мессенджер? Мучное исключить. Сладкое — яд. Майонез — смерть. Мы стареем, Таня. Метаболизм уже не тот. Если я еще держусь, стараюсь, слежу за собой, то ты просто опустила руки. Ты превращаешься в ту самую тётку, которыми нас пугали в юности.
Он похлопал себя по животу. Звук получился глухим, плотным, как удар по набитому сеном мешку. Валерий втянул воздух, пытаясь расправить плечи, но живот лишь слегка колыхнулся, нависая над ремнем домашних брюк.
— Вот здесь, — он указал на свой пресс, надежно укрытый слоем уверенности и сала, — здесь мышечный корсет. Стальной. А у тебя что? Рыхлая субстанция. Желе. Мне стыдно, понимаешь? Стыдно идти с тобой в ресторан или встретить знакомых. Люди смотрят. Они видят меня — представительного мужчину в расцвете сил, и тебя — уставшую женщину с авоськами, которая махнула на себя рукой.
Татьяна резко выключила воду. Тишина на кухне стала вязкой, тяжелой, как прокисший кисель. Ей было сорок два, ему сорок пять. Три года назад он вдруг решил, что он «биохакер», купил дорогие витамины, абонемент в фитнес-клуб, куда сходил ровно три раза, и начал читать блоги молодых тренеров. С тех пор их жизнь превратилась в бесконечный экзамен, который Татьяна проваливала ежедневно, просто потому что была живым человеком.
— Представительного мужчину? — переспросила она, медленно поворачиваясь к нему. В её глазах плескалась темная, холодная усталость. — Валера, у тебя одышка, когда ты шнурки завязываешь. Ты храпишь так, что соседи по батарее стучат каждую ночь. А эти твои «мышцы» я видела вчера в ванной. Это называется «пивной бурдюк». Ты сам съел вчера половину торта, пока я спала!
Лицо Валерия пошло красными пятнами. Он не любил, когда факты били его по самолюбию. Он предпочитал жить в выдуманной реальности, где он — Аполлон, временно заключенный в несовершенную оболочку из-за стресса на работе и плохой экологии.
— Не переводи стрелки! — рявкнул он, подходя к ней вплотную. От него пахло несвежим потом и чесноком. — Мы сейчас говорим о тебе. О твоем наплевательском отношении к моему эстетическому чувству. Я мужчина, Таня. Я люблю глазами. А на что мне смотреть? На этот халат? На эти волосы, собранные в пучок?
Он дернул за поясок её домашнего халата. Не сильно, но достаточно унизительно, как проверяют качество дешевой ткани на рынке перед покупкой тряпки для пола.
— Я хочу видеть рядом королеву, а не кухарку, — продолжил он, глядя ей в глаза с вызовом. — Поэтому слушай сюда. Хлеб — в мусорку. Печенье — туда же. Сегодня на ужин будет салат. И куриная грудка на пару. Без соли. Мне нужно беречь здоровье.
— Я буду готовить рагу, — твердо сказала Татьяна, отступая на шаг и поправляя халат. — С мясом. С жирной свининой и картошкой. Потому что я пришла с работы, я отработала двенадцать часов на ногах, я устала, и я хочу есть. А ты, если хочешь грудку, вставай к плите и вари себе сам свои диетические опилки.
— Ах, вот как мы заговорили? — Валерий криво ухмыльнулся, словно ожидал именно этого. Он открыл холодильник, достал запотевшую банку пива и с громким щелчком открыл её. Пена пшикнула, оседая на его пальцах. — Бунт на корабле? Ну-ну. Готовь своё хрючево. Только потом не ной, когда я начну заглядываться на молодых. Вон, у нас в бухгалтерии новая девочка, Леночка. Талия — осиная, глаза горят. Не то что у некоторых, у кого глаза потухли еще при Брежневе.
Он сделал жадный, долгий глоток, кадык на его дряблой шее дернулся.
— Имей в виду, Татьяна. Моё терпение не резиновое. В отличие от твоих боков. Я мужчина, мне нужна энергия, красота, драйв. А ты меня тянешь на дно. В болото бытовухи и лишнего веса. Готовь давай. Жду через час. И, ради бога, не пробуй, пока готовишь. Каждая ложка оседает на бедрах, помни об этом.
Он вышел из кухни, шаркая тапками, и через секунду из гостиной донеслись звуки телевизора. Татьяна осталась одна. Она смотрела на нарезанные овощи, и внутри у неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал разгораться холодный, злой огонь. Она взяла большой кухонный нож. Лезвие сверкнуло холодной сталью под светом тусклой лампочки. Она взяла кусок свинины — с хорошей, плотной жировой прослойкой — и с размаху бросила его на сковородку. Масло зашипело, брызгая во все стороны, но Татьяна даже не поморщилась. Этот вечер только начинался.
Через час в дверь позвонили. Это пришли Серега с женой Ирой — старые знакомые, которые заскочили вернуть перфоратор и «посидеть полчасика». Валерий, услышав звонок, мгновенно преобразился. Маска брюзжащего тирана слетела, сменившись маской радушного, широкой души хозяина. Он выплыл в прихожую, раскинув руки, словно собирался обнять весь мир, хотя еще пять минут назад шипел на Татьяну из-за «неправильно» расставленных тарелок.
— О-о-о! Кого я вижу! Проходите, гости дорогие! — пробасил он, похлопывая Серегу по плечу с такой силой, что тот пошатнулся. — А у нас тут как раз ужин. Танюха расстаралась, наготовила, как на свадьбу. Ну, вы же знаете женщин: им только дай волю у плиты постоять, хлебом не корми.
Татьяна молча выносила из кухни дымящуюся кастрюлю с рагу. Запах тушеного мяса, чеснока и лаврового листа наполнил гостиную, перебивая затхлый дух старого ковра. Гости, чувствуя повисшее в воздухе напряжение, неловко улыбались, рассаживаясь за накрытый стол. Валерий плюхнулся во главу стола, его живот привычно уперся в край столешницы, нависая над пустой тарелкой как отдельная, самостоятельная сущность.
— Ну, давайте, — скомандовал он, разливая водку по стопкам и игнорируя протестующий жест Ирины. — За встречу! Тань, ну что ты застыла, как памятник? Накладывай гостям. И мне положи. Побольше. Мужчине нужны силы.
Татьяна начала раскладывать рагу. Она двигалась механически, стараясь не смотреть на мужа. Когда очередь дошла до её собственной тарелки, и она потянулась ложкой к кастрюле, Валерий вдруг громко, на всю комнату, цокнул языком.
— Э-э-э, полегче на поворотах, мать! — его голос звучал весело, но глаза оставались холодными и колючими. — Куда наваливаешь? Ты забыла наш уговор? Тебе — капустный листик и водичка. Или ты хочешь, чтобы мы под тобой стулья меняли каждый месяц?
Ира поперхнулась соком, Серега уткнулся взглядом в свою тарелку, делая вид, что очень заинтересован структурой мясных волокон.
— Валер, ну что ты… Вкусно же, — робко попыталась вступиться Ира, но Валерий перебил её взмахом руки, в которой уже была зажата вилка с огромным, истекающим жиром куском свинины.
— Ирочка, ты не понимаешь. Это я о ней забочусь! — провозгласил он с набитым ртом, брызгая слюной. Жир блестел на его губах, стекал по подбородку, но он этого не замечал. — Если я не буду держать её в ежовых рукавицах, она же в дверь не пролезет. Ты посмотри на эти габариты! Танк Т-34, а не женщина. А я, между прочим, эстет. Мне нужна грация, легкость!
Он опрокинул в себя стопку, крякнул, занюхал куском хлеба, который сам же запретил покупать, и тут же откусил от него половину.
— Вот я, — продолжил он, жуя, — я себя контролирую. Сходил в зал, качнул железо — могу позволить себе мясо. А она что? Весь день на заднице в офисе, а потом на диван. Куда ей жрать? Это, знаете ли, перевод продуктов.
Татьяна сидела с пустой тарелкой. Её руки, сложенные на коленях под столом, сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, но не от стыда, а от ярости. Ярости густой, черной, клокочущей. Она смотрела, как муж запихивает в себя еду, как он чавкает, как по его виску течет капля пота, и ей казалось, что перед ней сидит не человек, а огромная, ненасытная личинка.
— Да ладно тебе, Валер, нормальная у Тани фигура, — буркнул Сергей, пытаясь разрядить обстановку. — Баба должна быть справной.
— Справной? — захохотал Валерий, и его живот заколыхался в такт смеху. — Серега, не смеши мои тапочки. «Справная» — это когда есть за что подержаться, а не когда ты боишься, что тебя придавят во сне. Мы тут недавно кровать новую выбирали, так я продавцу сразу сказал: «Мне нужен усиленный каркас, у меня жена слона проглотила».
Гости замолчали окончательно. Ира опустила глаза, ей было физически больно слышать это. А Валерий, опьянев от водки и собственной безнаказанности, вошел в раж. Ему нравилось унижать. Это давало ему ложное ощущение величия, позволяло забыть о собственной одышке, о проблемах с потенцией, о том, что он давно уже не «орёл», а обрюзгший неудачник.
— Да что вы скисли? — он снова наполнил свою стопку, пролив немного на скатерть. — Правда жизни, ребята. Я ей говорю: «Тань, запишись на фитнес, хватит жрать булки». А она мне: «У меня кость широкая». Ага, широкая! И салом обросла в три слоя. Я ей уже говорю: стыдно мне с тобой. В люди выйти стыдно. Идешь, а рядом… баржа плывет.
Он повернулся к жене и ткнул в её сторону вилкой, на которой болтался кусок недоеденного мяса.
— Что молчишь? Скажи спасибо, что я тебя терплю. Другой бы давно выгнал и нашел молодую, звонкую. А я благородный. Несу свой крест.
Татьяна медленно подняла голову. В её глазах не было слез. Там была пустота, в которой зарождался шторм.
— Ешь, Валера, — тихо сказала она. Голос был ровным, безэмоциональным, как звук медицинского прибора, фиксирующего остановку сердца. — Ешь, пока лезет. Подавишься ведь.
— Не дождешься! — гоготнул он, отправляя в рот очередной кусок и вытирая сальные губы рукавом футболки. — Меня, Танюха, лопатой не убьешь. Я мужик крепкий. А ты давай, убери со стола пустые тарелки. Хоть какая-то польза от тебя будет. А то сидишь тут, место занимаешь.
Вечер катился к катастрофе. Воздух в комнате сгустился до предела, пропитавшись запахом перегара, дешевого мужского парфюма и надвигающейся беды. Но Валерий, увлеченный своим монологом и содержимым тарелки, этого совершенно не замечал. Он был королем на этой кухне, повелителем котлет и властелином салатов, не подозревая, что трон под ним уже давно прогнил и вот-вот рухнет.
Гости ретировались поспешно, словно эвакуировались из зоны стихийного бедствия. Ира на прощание лишь бегло, виновато коснулась плеча Татьяны, не смея поднять глаз, а Серега, обычно словоохотливый, буркнул что-то неразборчивое про «ранний подъём» и практически выбежал на лестничную клетку. Когда за ними щелкнул замок, в квартире повисла тишина — не спокойная и умиротворяющая, а тяжелая, наэлектризованная, пахнущая остывающим жареным луком и невысказанной ненавистью.
Валерий, шатаясь, вернулся на кухню. Алкоголь окончательно размыл в нем остатки человеческого облика, оставив лишь голые инстинкты: желание доминировать и насыщаться. Он плюхнулся на свой стул, который жалобно скрипнул под его весом, и уставился на жену мутным, расфокусированным взглядом. Его лицо лоснилось, на лбу выступили крупные капли пота, а расстегнутая верхняя пуговица рубашки обнажила седую, влажную поросль на груди.
— Ну что, разогнала гостей своей кислой рожей? — прохрипел он, ковыряя вилкой в скатерти. — Люди пришли пообщаться, расслабиться, а ты сидишь, как на поминках. Стыдоба. Ни поддержать разговор, ни улыбнуться. Правильно я Сереге сказал: с такой женой и врагов не надо. Тоску нагоняешь, Танька. Смертную тоску.
Татьяна молчала. Она стояла у плиты, держа в руках прихватку. В большой эмалированной миске дымилась свежая порция рагу — густого, жирного, только что разогретого до состояния кипящей лавы. Оранжевые круги жира плавали на поверхности, обволакивая куски картофеля и мяса. Пар поднимался вверх густым столбом.
— Что молчишь? Я с тобой разговариваю! — голос Валерия повысился, переходя в визгливые ноты. Он чувствовал, что теряет контроль над аудиторией, и это бесило его еще больше. — Налей мне еще. И хлеба дай. Я не наелся. С этими разговорами разве поешь нормально?
Татьяна медленно повернулась. В руках она держала полную до краев миску. Она подошла к столу, но не поставила еду перед мужем, а замерла рядом, глядя на него сверху вниз. В этом взгляде было что-то такое, от чего протрезвел бы любой, но Валерий был слишком увлечен собой.
— О, несет, кормилица, — хмыкнул он, жадно облизывая губы. — Давай сюда. И сама садись. Буду учить тебя жизни. А то помрешь дурой жирной.
Он вдруг потянулся к ней. Его рука с вилкой дернулась, и острые зубья ткнули Татьяну в бок, прямо через мягкую ткань халата. Это было больно, но еще больше — унизительно. Он словно проверял готовность стейка, тыкал в неё, как в кусок бездушной биомассы.
— Вот тут, — он снова ткнул вилкой, оставляя на ткани жирные следы, — надо меньше жрать, Тань. Ты посмотри, какой слой! Сало. Чистое сало. Мне противно, понимаешь? Я, мужик в соку, должен спать вот с этим? Да мне перед пацанами неудобно. Я им говорю, что у меня жена — огонь, а на деле — тлеющий уголек в жировой прослойке.
Татьяна посмотрела на место, куда он ткнул вилкой. Потом перевела взгляд на его лысину, блестящую в свете лампы, на его открытый рот с желтоватыми зубами, из которого несло перегаром и гнилью. Внутри у неё что-то оборвалось. Словно лопнула та самая струна, на которой годами держалось её терпение, воспитание, страх одиночества и привычка быть удобной.
— Меньше жрать? — переспросила она тихо. Голос её был странно спокойным, но в нем звенела сталь.
— Именно! — рявкнул Валерий, не замечая, как сгущается воздух. — Закрыть рот и не жрать! А то скоро в двери не пройдешь, корова!
Это было последнее слово. Татьяна не стала кричать. Она не стала плакать или убегать в ванную. Она сделала единственное, что в этот момент казалось логичным и справедливым.
Она подняла миску с огненным рагу над головой мужа. Движение было плавным, почти ритуальным. И прежде чем Валерий успел понять, что происходит, она просто перевернула её.
— Жри, Валера. Ни в чем себе не отказывай.
Густая, обжигающая масса рухнула вниз. Это не было похоже на киношный всплеск воды. Тяжелое варево шлепнулось на лысину с глухим, чавкающим звуком. Горячий жирный соус мгновенно залил глаза, затек в уши, потек за шиворот. Куски картошки и мяса застряли на плечах, повисли на бровях, украсили нос. Миска, пустая и звонкая, наделась ему на макушку, как шутовской колпак, и слегка звякнула.
На секунду кухня погрузилась в абсолютную, мертвую тишину. Валерий сидел, ошеломленный, с открытым ртом, по которому текла оранжевая жижа. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Картинка мира, где он — царь и бог, а жена — покорная служанка, рассыпалась в прах за одно мгновение.
А потом пришла боль.
— А-а-а-а-а! — дикий, поросячий визг разрезал тишину. Валерий вскочил, опрокидывая стул. Миска упала с головы и покатилась по полу, громыхая, как погребальный колокол. Он махал руками, пытаясь смахнуть с лица горячую еду, размазывая жир по щекам и глазам. — Ты что творишь, сука?! Ты сварила меня! Глаза! Мои глаза!
Он прыгал по кухне, натыкаясь на углы, похожий на безумного, ошпаренного зверя. Рагу было везде: на стенах, на полу, на его дорогой рубашке, которая теперь превратилась в грязную тряпку.
Татьяна стояла неподвижно, опустив руки. Она смотрела на это зрелище с холодным, почти научным интересом. Ей не было жаль его. Ни капли. Вид мужа, облепленного картошкой и морковью, визжащего и жалкого, вызывал у неё лишь одно чувство — брезгливость. Глубокую, тошнотворную брезгливость, как если бы она наступила в кучу навоза.
— Горячо, Валера? — спросила она, перешагивая через упавший стул. — А мне каково было все эти годы слушать твою грязь? Жжет? Так это снаружи. А ты меня изнутри сжигал. Каждым словом. Каждым взглядом.
— Я убью тебя! — взревел он, наконец протерев один глаз рукавом. Он бросился к ней, скользя тапками по жирному полу. Его лицо, красное от ожога и ярости, перекосилось в страшной гримасе. — Ты пожалеешь! Ты кровью умоешься!
Но Татьяна не отступила. Она больше не боялась. Тот большой, страшный и важный мужчина, которого она когда-то уважала, исчез. Перед ней стояло злобное, грязное, истеричное существо, перемазанное едой. А с такими существами разговор мог быть только один. Она схватила со стола тяжелую деревянную скалку, которая лежала там еще с утренней выпечки, и выставила её перед собой, как щит и меч одновременно.
— Только попробуй, — прошипела она, глядя ему прямо в уцелевший от жира глаз. — Только тронь. Я тебе эту скалку в глотку забью вместе с твоими диетическими советами. Пошел вон!
Валерий затормозил. Он увидел в её глазах то, чего не видел никогда за двадцать лет брака: готовность идти до конца. И звериный инстинкт самосохранения подсказал ему, что эта женщина сейчас не шутит.
Валерий отшатнулся, наткнувшись спиной на дверной косяк. В его заплывших, воспаленных от горячего жира глазах мелькнул первобытный страх. Он привык видеть Татьяну удобной, мягкой, податливой — как старый диван, который можно продавить, испачкать и даже пнуть, зная, что он никуда не денется. Но сейчас перед ним стояла совершенно чужая женщина. Её лицо превратилось в каменную маску, а в руках, крепко сжимающих скалку, чувствовалась сила, накопленная годами молчаливого терпения.
— Ты… Ты что, больная? — просипел он, пытаясь смахнуть с уха прилипший кусок моркови. — У тебя крыша поехала? Я же сейчас…
— Что ты сейчас? — перебила его Татьяна, делая шаг вперед. Она наступала на него, как ледокол, не обращая внимания на хлюпающий под ногами жирный соус. — Ударишь меня? Попробуй. Давай, Валера, прояви свою мужскую сущность. Ты же только на словах лев толстой, а на деле — пустой звук.
Валерий попытался принять угрожающую позу, но поскользнулся на куске картофелины. Его ноги в мокрых от соуса носках разъехались, и он нелепо взмахнул руками, чтобы удержать равновесие. Это выглядело настолько жалко, что остатки его авторитета стекли на пол вместе с мясной подливкой.
— Пошел вон, — повторила Татьяна, но уже не шепотом, а громко, чеканя каждое слово. — Вон из моей жизни. Прямо сейчас.
— Ты не имеешь права! — взвизгнул он, пытаясь обрести опору. — Это и моя квартира! Мы в браке! Я никуда не пойду! Я вызову…
Он не успел договорить. Татьяна, отшвырнув скалку на стол, с неожиданной прытью схватила его за воротник рубашки. Ткань была скользкой, горячей и противной на ощупь, но пальцы женщины сомкнулись на ней мертвой хваткой.
— Имею, Валера. Я имею полное право не жить со свиньей, — выдохнула она ему в лицо. — Ты хотел модель? Ты хотел свободы? Получай. Иди ищи себе дуру, которая будет слушать твои бредни про биохакинг и терпеть твои унижения. А с меня хватит. Я наелась. Досыта.
Она рванула его на себя и потащила в коридор. Валерий был тяжелым, грузным, он упирался, цеплялся руками за стены, оставляя на обоях жирные пятерни, но Татьяна была на адреналиновом пике. Ярость придавала ей сил, о которых она и не подозревала. Она тащила его, как мешок с мусором, который забыли вынести неделю назад и который начал смердеть на весь дом.
— Отпусти, психопатка! — орал Валерий, спотыкаясь о коврик в прихожей. — Я заявлю на тебя! Я тебя по судам затаскаю! Ты мне за каждую царапину ответишь!
— Ответишь ты, — рыкнула Татьяна, пихая его к входной двери. — Перед зеркалом ответишь. Когда отмоешься. Если сможешь.
Она распахнула входную дверь ударом ноги. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропахшую скандалом квартиру. Валерий уперся руками в косяки, растопырившись, как жаба.
— Не выйду! — захрипел он, брызгая слюной вперемешку с соусом. — Ты не выгонишь меня в таком виде! Дай хоть умыться! Дай одежду! Я что, голым пойду?
— Ты пойдешь так, как заслужил, — отрезала Татьяна.
Она уперлась руками ему в спину — мокрую, липкую, противную — и со всей силы толкнула. Валерий, потеряв сцепление с полом, вылетел на лестничную площадку, едва не пропахав носом бетон. Он удержался на ногах лишь чудом, вцепившись в перила.
Свет на этаже мигнул и загорелся ярче, освещая эту гротескную картину: взрослый, грузный мужчина, с головы до ног покрытый оранжевым рагу, с куском мяса на плече, в одной тапке и мокрых штанах. Он стоял, тяжело дыша, и выглядел как монстр из дешевого фильма ужасов.
— Танька… — прошептал он, глядя на неё снизу вверх с лестничного пролета. В его голосе смешались ненависть и растерянность. — Ты пожалеешь. Ты приползешь ко мне. Кому ты нужна, старая, жирная…
— Зато свободная, — перебила его Татьяна.
Она нагнулась, подняла с пола второй тапок Валерия, который слетел с него во время борьбы, и швырнула его в мужа. Тапок ударился о его грудь и шлепнулся в лужу соуса на бетоне.
— Это тебе на дорожку. А вещи твои я завтра в мешках у подъезда выставлю. Если бомжи не растащат — заберешь.
— Ты… ты тварь! — заорал Валерий, чувствуя, как холод пробирает его до костей через мокрую одежду. — Я тебя уничтожу! Я всем расскажу, какая ты…
— Рассказывай, — спокойно кивнула Татьяна. — И не забудь рассказать, как тебе на лысину прилетела миска с правдой.
Она взялась за ручку двери.
— Прощай, пузан. Ищи свою модель. Надеюсь, у неё будет крепкий желудок.
Валерий дернулся к двери, пытаясь вставить ногу в проем, но опоздал. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась перед его носом с лязгом, похожим на выстрел. Следом дважды сухо щелкнул замок.
Валерий остался стоять в подъезде. Тишина навалилась мгновенно, нарушаемая лишь гудением лифта где-то вдалеке и звуком падающих с его одежды капель жира на бетонный пол. Он провел рукой по лицу, стирая липкую массу, и посмотрел на свои пальцы. Ему было холодно, грязно и невыносимо стыдно, но самое страшное было в другом: он понял, что дверь закрылась не просто на замок. Она закрылась навсегда.
Из-за соседской двери послышался шум — кто-то смотрел в глазок. Валерий, ссутулившись, подтянул спадающие мокрые брюки и, шлепая босыми ногами по холодному бетону, медленно побрел вниз по лестнице, оставляя за собой жирный, пахнущий тушеной свининой след своего позора…
