Телефон лежал на подоконнике, и Наталья смотрела на него так, как смотрят на что-то неприятное, но привычное — как на капающий кран или на трещину в потолке, которую давно пора заделать, но всё руки не доходят. Голос из динамика заполнял маленькую кухню целиком, отражался от плитки, лез в уши.
— Ты вообще соображаешь, что делаешь? Блузка! Ей блузка понадобилась! А то, что у сына каждый месяц не хватает — это тебя не беспокоит?
Наталья стояла, держа руки скрещёнными на груди, и смотрела в окно. Там был обычный московский двор: берёзы, скамейка, два голубя на бордюре. Голуби были интереснее разговора.
— Ты слышишь меня? — Голос Любови Юрьевны взял на полтона выше.
— Слышу, — сказала Наталья.
— И что молчишь?! Что тебе сказать нечего?!
Наталья ничего не ответила. Потому что говорить было нечего — не потому что она была неправа, а потому что объяснять что-либо Любови Юрьевне было примерно так же продуктивно, как объяснять голубям на бордюре правила дорожного движения.
Трубку свекровь бросила сама. Всегда сама — это была её привилегия, финальный аккорд, точка в конце монолога. Пи-пи-пи в динамике, и тишина.
Наталья взяла телефон, положила его в карман фартука и пошла домешивать тесто для оладий. Виктор должен был прийти через час. Она успеет пожарить.
Они жили в Москве уже четыре года — в двухкомнатной квартире, которую снимали пополам. Виктор работал менеджером в небольшой оптовой компании, зарабатывал около пятидесяти тысяч в хорошие месяцы, в плохие — меньше. Наталья работала аналитиком в консалтинге, получала стабильно восемьдесят, плюс квартальные премии.
Уже почти год назад они перешли на раздельный бюджет — не из-за скандала, просто по-тихому договорились: каждый платит своё, на общие расходы скидываются поровну. Так вышло само собой, когда Наталья перестала понимать, куда деваются её деньги, а Виктор перестал стесняться, что его зарплаты не хватает.
Любовь Юрьевна об этом не знала. Виктор не говорил матери ничего о деньгах вообще — точнее, говорил ровно столько, чтобы та оставалась в убеждении, что сын крепко стоит на ногах и содержит жену. Зачем так — Наталья спрашивала однажды. Виктор пожал плечами: мама нервничает из-за денег, зачем её расстраивать.
Наташа тогда промолчала. Потом пожалела.
Потому что Любовь Юрьевна, убеждённая в том, что сын тянет всю семью на своих плечах, сделала невестку персональным объектом финансовой критики. Каждая трата Натальи — одежда, косметика, лишняя упаковка хорошего сыра — становилась поводом для звонка.
Свекровь каким-то образом узнавала обо всём: от Виктора, который за ужином мог упомянуть вскользь что жена купила куртку, или просто от наблюдательности — приедет раз в месяц в гости, осмотрит квартиру и потом звонит с претензиями.
— Духи новые? — замечала Любовь Юрьевна при очередном визите, принюхиваясь, как таможенный инспектор. — Дорогие небось.
— Подарок, — говорила Наталья. Иногда правда, иногда нет.
— Подарок. Ну-ну.
Звонки шли по расписанию — раз в неделю, иногда чаще. Наталья выработала к ним особое отношение: не злилась, не огрызалась, просто ждала. Как ждут, пока пройдёт гроза — не потому что нравится, а потому что торопить бесполезно.
Виктор при этих звонках никогда не присутствовал — точнее, присутствовал физически, но умел сделать так, чтобы находиться в другой комнате в нужный момент. Иногда Наталья специально заходила к нему в комнату с телефоном в руке — смотри, твоя мать звонит, слышишь? Виктор делал неопределённый жест рукой: ну, ты справишься.
Она справлялась. Каждый раз.
В октябре на работе закрыли крупный проект — полгода работы, сложный клиент, несколько переработанных выходных. Наталья получила премию: шестьдесят тысяч рублей. Начальник вручил конверт лично, сказал: заслужила.
В тот вечер Наталья шла домой пешком — хотелось воздуха после душного офиса. Шла мимо магазинов, витрин, осенних деревьев вдоль бульвара. И остановилась у ювелирного.
Она давно присматривалась к одному колечку — видела его ещё в прошлом году, простое, изящное, тонкая полоска золота с небольшим фианитом. Не кричащее, не дорогое по меркам ювелирного — восемь тысяч рублей. Для неё это была не сумма, а принцип: купить что-то для себя, на свои деньги, в честь своей работы.
Зашла. Примерила. Взяла.
Надела прямо у прилавка, пока продавец упаковывала чек. Посмотрела на руку. Улыбнулась.
— Красивое, — сказала рядом стоящая женщина.
— Да, — согласилась Наталья.
Домой она шла в хорошем настроении. Премия в кошельке, кольцо на пальце. Бывают такие вечера, когда всё складывается правильно.
Дверь открыла своим ключом, потянула носом — в квартире пахло чем-то сладким. Голоса из гостиной.
Наталья сняла пальто, повесила на крючок. Прошла в коридор — и увидела: Виктор сидит на диване, а рядом, в кресле, прямая как указательный знак, Любовь Юрьевна. Свекровь приезжала иногда без предупреждения — считала, что раз семья, то объявлять о визите необязательно.
— О, явилась, — сказала Любовь Юрьевна, и в голосе её было то самое выражение — смесь укора и снисхождения. — Мы уже час ждём.
— Добрый вечер, Любовь Юрьевна, — сказала Наталья.
Она прошла в комнату, поставила сумку. Обернулась — и поняла, что свекровь смотрит на её руку. Точнее, на кольцо.
Любовь Юрьевна смотрела именно так, как смотрят на вещественное доказательство в суде.
— Это что? — спросила свекровь, и голос у неё стал тихим — что было хуже, чем громкий.
— Кольцо, — ответила Наталья.
— Я вижу, что кольцо. Новое?
— Новое.
— Сколько?
Наталья смотрела на свекровь секунду. Потом перевела взгляд на Виктора. Муж сидел с видом человека, который очень хочет стать невидимым, но пока не нашёл способа.
— Любовь Юрьевна, — начала Наталья.
Но свекровь уже не слушала — она встала, и голос её пошёл на подъём:
— Ты слишком много тратишь! Ты что, не понимаешь? Это семейный бюджет! Витеньки каждый месяц не хватает зарплаты, а ты — кольца покупаешь! Золото! Нашла время! Ты хоть понимаешь, что деньги не с неба падают?!
Наталья слушала. И — усмехнулась. Не широко, не театрально — просто чуть дёрнулся уголок рта.
Любовь Юрьевна запнулась на полуслове.
— Ты что, смеёшься?
— Нет, — сказала Наталья. — Просто ситуация немного не такая, как вам кажется.
— Это какая же?
— Спросите у Виктора.
Свекровь резко повернулась к сыну:
— Витя! Что она имеет в виду?
Виктор смотрел в пол. Пальцы у него сложились в замок на коленях.
— Витя, — повторила Любовь Юрьевна, и в голосе появился другой оттенок — не злость, а что-то тревожное. — Ты что молчишь?
— Мама, — начал Виктор.
— Что — мама?
— Мы… у нас немного по-другому всё устроено.
— Как по-другому?
Виктор поднял голову, посмотрел на мать, потом на Наталью. Наталья стояла у стены, руки опущены. На её лице не было ни злорадства, ни торжества — просто спокойствие человека, который давно ждал этого момента и теперь просто наблюдает.
— У нас раздельный бюджет, — сказал Виктор. — Уже почти год.
Любовь Юрьевна не сразу поняла. Потом поняла.
— Что значит раздельный?
— Каждый тратит свои деньги. Каждый зарабатывает — каждый сам за себя. На общее — пополам.
— То есть… — Свекровь медленно опустилась обратно в кресло. — То есть когда ты мне говорил, что деньги в семье в обрез — это было…
— Это было про меня, мама.
— Не про Наталью?
— Не про Наталью.
Тишина. Любовь Юрьевна смотрела на сына долгую секунду, потом снова перевела взгляд на Наталью — уже другой, растерянный.
— Подожди. Значит, все эти месяцы… Я звонила ей, а она…
— А она тратила свои деньги, — сказал Виктор.
— Свои.
— Да.
Любовь Юрьевна помолчала. Потом, тихо:
— И ты мне ничего не говорил.
— Мама, ну ты же знаешь, как ты реагируешь на…
— Витя. — Голос у свекрови стал другим, и Наталья впервые слышала в нём что-то помимо уверенности в себе. — Ты мне год рассказывал, что денег не хватает. Я думала, она тратит. Я ей звонила. Я её… — Любовь Юрьевна замолчала.
Свекровь посмотрела на невестку. Долго.
— А ты почему молчала?
— Потому что это должен был объяснить Виктор, — сказала Наталья просто. — Это его история, не моя.
Любовь Юрьевна снова повернулась к сыну.
— Витя, где твои деньги?
— Мама…
— Нет, ты мне скажи. Ты же получаешь — ты же работаешь. Куда деньги уходят?
Виктор снова уставился в пол.
— Ну… по-разному бывает. На ипотеку хотел накопить. Долг отдавал Сергею. Машина ремонта требовала.
— Долг? — Любовь Юрьевна приподняла брови. — Какой долг?
— Ну, брал у него в прошлом году…
— Когда брал?
— В марте.
— Ты в марте занял деньги и мне ничего не сказал?!
— Мама, ну я же отдал…
— Витя, ты понимаешь, что я год была уверена, что всё нормально? Что ты зарабатываешь, что семья не нуждается? Что семья держится на тебе. Я за тебя не переживала — потому что думала, ты справляешься!
Виктор поднял взгляд:
— Мама, ну не кричи…
— Не кричи! — Голос у Любови Юрьевны пошёл вверх. — Ты мне про раздельный бюджет молчал год! Ты мне про долг ничего не говорил! Я на неё бочку катила — на Наталью! — а она, выходит, тут ни при чём!
— Ну… выходит.
— Выходит! — Свекровь встала, прошлась по комнате. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты за её спину прятался! Ты маму дурой выставил — перед её же невесткой!
— Любовь Юрьевна, — сказала Наталья.
Свекровь остановилась и посмотрела на неё.
— Никто вас дурой не выставлял, — продолжила Наталья. — Вам говорили неполную правду, и вы действовали исходя из того, что знали. Это другое.
Любовь Юрьевна смотрела на невестку странно — как будто видела её первый раз и не была уверена, что понимает, что за человек перед ней.
— Ты меня защищаешь что ли? — спросила свекровь тихо.
— Нет, — сказала Наталья. — Я говорю, как было.
— А могла бы и не говорить, после всего, что я тебе…
— Могла бы. Но смысл?
Любовь Юрьевна медленно опустилась обратно в кресло. Ладони положила на колени. Смотрела куда-то мимо — в угол комнаты, где стоял торшер с абажуром, который они с Виктором купили на первом году совместной жизни.
— Витенька, — сказала свекровь, и голос стал тише. — Ты должен был сказать мне.
— Мама, я не хотел тебя расстраивать.
— А то, что ты меня в дурах держал — это не расстраивает?
— Я не держал тебя в дурах.
— А как это называется?
Виктор не ответил.
— Ты понимаешь, — продолжила Любовь Юрьевна, — что я год звонила этой женщине и говорила ей… — Свекровь остановилась. Помолчала. — Что я ей говорила?
— Ну, мама…
— Что говорила — ты слышал. Ты всё слышал. И молчал.
В комнате было очень тихо. Наталья стояла у стены и думала о том, что этот разговор должен был случиться год назад. Или раньше. Или — вообще не должен был быть нужен, если бы что-то в этом браке работало иначе.
Любовь Юрьевна вдруг повернулась к ней:
— Наташа.
— Да.
— Я… — Свекровь запнулась, как человек, которому непривычно произносить то, что следует дальше. — Я несправедливо к тебе относилась. Я понимаю это сейчас.
Наталья смотрела на неё. Не торжествующе и не холодно — просто смотрела.
— Понимаю, — сказала Наталья. — Спасибо, что говорите.
— Это не снимает… — Любовь Юрьевна снова остановилась.
— Ничего не снимает и не добавляет. Просто факт.
Свекровь кивнула. Потом встала, взяла сумку. Сказала сыну:
— Мне надо домой. Нам надо поговорить отдельно — но не сегодня. Я сейчас не могу.
Виктор потянулся было встать:
— Мама, подожди, я провожу…
— Не надо. — Любовь Юрьевна уже шла к двери. У порога остановилась, оглянулась на Наталью. — Ещё раз. Я была неправа. Это… мне трудно говорить такое, но это правда.
— Я услышала, — сказала Наталья.
Дверь закрылась.
Виктор остался сидеть на диване. Смотрел в пол. В комнате теперь было тихо, только снаружи слышалось что-то — машина, голоса во дворе.
— Наташа, — начал он.
— Подожди, — сказала Наталья.
Она прошла на кухню, налила себе воды. Выпила у раковины, глядя в тёмное окно. Потом вернулась в комнату, села напротив мужа — не рядом, а именно напротив, в то самое кресло, где только что сидела Любовь Юрьевна.
— Говори, — сказала Наталья.
Виктор поднял голову.
— Я должен был сказать маме давно. Я понимаю.
— Да.
— Я не хотел, чтобы она… ты же знаешь её.
— Знаю. И именно поэтому — ты должен был сказать. Потому что пока ты молчал — она звонила мне. Каждую неделю. Год.
— Я знаю.
— Ты знал и молчал.
— Ну… я думал, ты справляешься.
Наталья посмотрела на мужа. На его лицо — растерянное, чуть виноватое, немного такое, каким бывает у людей, которых застали, и они не знают, злиться теперь или просить прощения.
— Витя, — сказала она. — Ты думал, что я справляюсь. Это не то же самое, что думать, что со мной всё в порядке. Ты понимаешь разницу?
Виктор молчал.
— Справляться — это когда человек тянет что-то, что тянуть тяжело. И ты видел, что тяжело — и решил, что это нормально, потому что я справляюсь. Это так?
— Ну… наверное.
— Мне не нравится такой расклад, — сказала Наталья. — Мне не нравится быть человеком, который справляется за двоих.
— Я понимаю.
— Ты понимаешь сейчас. После того как всё вышло наружу. Это хорошо. Но я хочу понять — что будет дальше? Ты снова скажешь маме что-нибудь не то, и она снова будет мне звонить раз в неделю? Или — что?
Виктор потёр лоб.
— Нет. Я скажу ей, что это недопустимо. Что она не должна так с тобой.
— Ты так не говорил раньше.
— Не говорил. Буду теперь.
— Почему сейчас — будешь, а раньше — не говорил?
Виктор помолчал. Потом сказал — тихо, как будто нехотя, но честно:
— Потому что раньше мне было проще, когда вы между собой сами как-нибудь. А сейчас она сама поняла, что была неправа, и мне стало… стыдно. Что это она поняла, а не я своей голове это в неё вложил.
Наталья смотрела на него.
— Это честно, — сказала она. — Я ценю, что ты это сказал.
— Но тебе от этого не легче?
— Пока нет. Ты не должен был тянуть до последнего, ждать пока само всё рассосется.
Виктор кивнул. Не стал спорить — и это было правильно.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Я хочу, чтобы ты был рядом. По-настоящему — не так, что ты есть, но при этом тебя как будто нет. Понимаешь?
— Понимаю.
— И я хочу, чтобы следующий звонок от твоей матери — если он будет с претензиями — переадресовался тебе. Сразу. Не мне.
— Хорошо.
— Ты говоришь хорошо — и я хочу верить. Но ты уже много раз говорил хорошо. И потом ничего не менялось.
— Я знаю, — сказал Виктор. — Что мне сделать, чтобы ты поверила?
Наталья подумала.
— Ничего не делать прямо сейчас. Просто — время. Посмотрим, как будет.
Виктор кивнул снова. Потянулся было взять её за руку — потом остановился, не взял. Как будто понял, что сейчас это не нужно.
— Я поставлю чайник, — сказал он и встал.
Наталья сидела в кресле. Смотрела на кольцо на пальце — золотая полоска, тонкая, простая. Восемь тысяч рублей. Её деньги, её работа, её маленький вечерний подарок себе, который превратился в катализатор годового скандала.
С кухни послышался звук наливаемой воды. Виктор гремел чашками — он всегда гремел чашками, никак не мог научиться делать это тихо.
Наталья не знала, изменится ли что-то после сегодняшнего. Может, Виктор действительно скажет матери то, что нужно, и Любовь Юрьевна больше не будет звонить с претензиями. Может, через месяц всё вернётся на круги своя — немного по-другому, но по той же схеме.
Она думала об этом без особой тревоги. Точнее — думала, но не цеплялась за мысль. Потому что поняла кое-что сегодня, пока стояла у стены и наблюдала, как всё наконец вышло наружу само: она слишком долго несла это молча, и молчание было не добродетелью, а просто привычкой.
Больше — не привычкой.
Виктор вернулся с двумя кружками, поставил одну перед ней. Сел рядом — не напротив, а рядом, на диван. Наталья взяла кружку, обхватила ладонями — горячая.
— Вкусно пахнет, — сказала она.
— Мята. Ты же любишь с мятой.
— Люблю.
Они сидели и пили чай. Не разговаривали — просто сидели. За окном стемнело окончательно, зажглись фонари. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь.
Наталья думала о том, что завтра будет обычный день — работа, метро, коллеги. И что она вернётся домой, и кольцо будет на пальце, и оно будет означать то же самое, что означало в ювелирном: её работа, её усилие, её выбор.
Никто не будет решать за неё, слишком это или нет. Больше — точно никто.
— Витя, — сказала она.
— Да?
— Позвони маме. Завтра. Сам. И скажи ей то, что должен был сказать год назад.
Виктор помолчал секунду.
— Скажу.
— Хорошо, — сказала Наталья. — Я тебя услышала.
Она взяла пульт, включила телевизор — приглушённо, на фоне. Не потому что хотела смотреть, просто чтобы была какая-то жизнь в комнате, не только тишина. Виктор сидел рядом, не уходил. И это было хорошо.
Не потому что всё стало вдруг хорошо. А потому что впервые за долгое время — она была услышана. Не свекровью, не мужем в полной мере — пока. Но хотя бы — собой. И это, как выяснилось, тоже что-то значило.
