— Ты снял все деньги с нашего счета, чтобы купить своей сестре машину? Потому что ей тяжело ездить на метро? А то, что мы копили на первый взнос по ипотеке три года, тебя не волнует? Мы будем жить на съемной хате до пенсии ради комфорта твоей сестрицы? Звони ей и требуй возврата, или я подаю на раздел имущества, и ты тогда сам лишишься своей машины! — визжала Наталья, швыряя в мужа выписку из банка.
Скомканный бумажный шар ударил Андрея в плечо и беззвучно скатился на пол, затерявшись где-то возле ножки шаткого кухонного табурета. В тесной кухне съемной «хрущевки», пропитанной запахом въевшегося в обои жареного лука и сырости, повисло напряжение, плотное, как туман перед грозой. Андрей даже не перестал жевать. Он сидел перед тарелкой с дешевыми макаронами, щедро залитыми кетчупом, и всем своим видом демонстрировал спокойствие мученика, вынужденного терпеть истерику вздорной бабы.
— Наташа, прекрати орать, у меня голова после смены раскалывается, — он наконец проглотил кусок и с глухим стуком положил вилку на стол. — Ты ведешь себя как рыночная торговка. Соседи услышат, позора не оберешься.
Наталья задохнулась от возмущения. Она стояла посреди кухни в старом махровом халате, рукава которого протерлись на локтях до сетки. Её лицо пошло красными пятнами, но не от стыда, а от того бешенства, которое накрывает человека, когда его методично и с улыбкой обворовывают самые близкие.
— Позор? — переспросила она, и голос её сорвался на хрип. — Тебя волнует позор перед соседями-алкашами? А то, что мы завтра должны были ехать в офис застройщика вносить задаток, тебя не беспокоит? Андрей, посмотри на меня. Ты понимаешь, что ты сделал? На счету ноль. Ноль рублей, ноль копеек. Там было три миллиона двести тысяч. Где они?
Андрей устало потер переносицу, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку.
— Ире нужна была помощь. Срочно. У неё ситуация патовая: двое детей, школа на другом конце района, поликлиника у чёрта на куличиках. Старая «девятка» сгнила окончательно, ремонт встал бы дороже самой машины. Она мне позвонила вчера, рыдала в трубку. Что я, по-твоему, должен был сделать? Сказать родной сестре: «Извини, дорогая, мучайся дальше с сумками и колясками, пока мы тут жируем»? Я поступил как мужчина и как старший брат.
— Жируем?! — Наталья отступила на шаг, наткнувшись спиной на холодный холодильник. — Мы жируем? Андрей, ты в своем уме? Я три года не покупала себе ничего, кроме колготок и трусов! Я хожу в зимних ботинках, которые клеила уже два раза! Мы жрем эти проклятые макароны по акции, мы забыли, как выглядит говядина! Мы даже зубную пасту выдавливаем до сухой пленки! И это ты называешь «жируем»?
Она обвела рукой убогое пространство кухни: отклеивающиеся углы обоев, подтекающий кран, древнюю газовую плиту с жирным налетом, который не брала ни одна химия.
— Мы во всем себе отказывали ради одной цели — выбраться из этой дыры. Чтобы платить за свое, а не отдавать дяде половину зарплаты. И ты одним движением пальца в приложении спустил три года моей жизни в унитаз. Просто потому, что Ирочке неудобно в автобусе?
Андрей поморщился, его лицо приобрело брезгливое выражение. Ему было неприятно слушать этот перечень бытовых унижений. Он предпочитал мыслить масштабно, категориями благородства и семейного долга, а жена тянула его в болото мелочной бухгалтерии.
— Деньги — дело наживное, — философски заметил он, снова берясь за вилку. — Заработаем еще. Я на хороший счету, квартальная премия будет. Ты репетиторством больше возьмешь. Квартира никуда не убежит, рынок недвижимости сейчас стоит, цены падать будут. Может, даже лучше вариант найдем через годик. Зато родной человек теперь в безопасности, племянники мои в тепле ездить будут. Ты эгоистка, Наташа. Думаешь только о своих квадратных метрах, о бетоне. А там — живые люди.
Это слово — «эгоистка» — ударило её сильнее пощечины. Наталья смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Это был не тот Андрей, с которым они ночами сидели над планом расходов, высчитывая, сколько можно отложить в этом месяце. Перед ней сидел самодовольный барин, который за чужой счет решил поиграть в спасителя.
— Я эгоистка? — прошептала она, подходя вплотную к столу. — Я, которая прошлым летом отказалась от операции на венах, чтобы не тратить заначку? Я, которая работаю на двух ставках? Хорошо, Андрей. Допустим, я меркантильная тварь. Но скажи мне одну вещь: почему ты не спросил меня? Почему ты не позвонил мне перед тем, как перевести деньги?
Андрей отвел глаза. Впервые за весь разговор его уверенность дала трещину. Он знал ответ, и этот ответ ему не нравился.
— Потому что я знал, что ты устроишь вот это, — он махнул вилкой в её сторону. — Ты бы начала визжать, считать копейки, капать на мозги. Ты бы не дала. А помощь нужна была здесь и сейчас. Был отличный вариант, машина уходила, надо было брать. Я принял волевое решение. В семье так бывает: муж решает, жена поддерживает.
— В семье решения на три миллиона принимают двое, — ледяным тоном отрезала Наталья. — Ты не муж, Андрей. Ты вор. Ты украл у нас будущее. Ты украл у меня три года жизни. Ты хоть расписку с неё взял?
Андрей фыркнул, откидываясь на спинку стула. Этот вопрос показался ему настолько оскорбительным, что он даже перестал жевать.
— Какую расписку, ты с дуба рухнула? Это моя сестра! Мы одна кровь! Что я ей, коллектор, что ли? «Ира, подпиши бумажку»? Бред какой-то. Она отдаст. Когда сможет.
— Когда сможет? — Наталья прищурилась, и её взгляд стал похож на прицел снайперской винтовки. — Ира ни дня в жизни не работала нормально. Она живет на алименты, на подачки родителей и теперь — на наши деньги. С чего она отдаст? Почку продаст? Или ты думаешь, что деньги у неё в огороде вырастут?
— Не считай чужие деньги, это некрасиво, — огрызнулся Андрей, чувствуя, что аргументы заканчиваются, и остается только глухая оборона. — Машина даст ей мобильность. Найдет работу, детей возить будет, времени свободного больше станет. Может, курьером устроится или в такси по женскому тарифу. Я дал ей удочку, понимаешь? Инструмент!
Наталья горько усмехнулась.
— Удочку… Ты купил ей не удочку, Андрей. Ты купил ей золотую карету, запряженную нами. Мной. Знаешь что? Раз ты такой уверенный в её благодарности, раз это такой святой поступок… Доставай телефон.
— Зачем? — насторожился муж.
— Звони ей. Прямо сейчас. Ставь на громкую связь. Я хочу услышать, как она счастлива. Я хочу услышать это «спасибо», которое стоило нам квартиры. Я хочу понять, ради чего я буду еще три года штопать колготки. Звони, Андрей! Или ты боишься?
— Ничего я не боюсь, — Андрей полез в карман домашних штанов, дергая ткань. Ему вдруг отчаянно захотелось доказать жене, что она неправа. Что там, на другом конце провода, сейчас раздастся голос, полный слез счастья и искренней благодарности, и Наталье станет стыдно за свою мелочность. — Сейчас наберу. Она наверняка празднует, радуется. Вот послушаешь нормального человека и поймешь, какой ты сухарь.
Он разблокировал экран, нашел контакт и нажал на вызов. Гудки поплыли по кухне, гулкие и протяжные, отражаясь от дешевых пластиковых панелей. Наталья стояла над ним, скрестив руки на груди, и ждала. В её глазах не было ничего, кроме холодной, уничтожающей пустоты.
Гудки в телефоне казались бесконечно долгими. Каждый из них словно отсчитывал секунды до приговора. Андрей держал смартфон на вытянутой руке, как щит, и на его лице застыла неестественная, приклеенная улыбка. Он ждал триумфа. Он ждал момента, когда голос сестры, наполненный слезами облегчения, подтвердит его статус спасителя рода, и Наталья, устыдившись своей мелочности, опустит глаза.
Наконец, динамик ожил. Но вместо тихого голоса замученной матери-одиночки кухню наполнил оглушительный шум: звон бокалов, громкая музыка с басами, бьющими по ушам, и раскатистый женский хохот.
— Андрюшка! — прокричала Ира, перекрывая гвалт. Голос у неё был веселый, немного пьяный и абсолютно беззаботный. — Ты чего звонишь? Случилось что? Мы тут музыку не слышим!
Андрей растерянно моргнул. Улыбка на его лице дрогнула, превращаясь в нелепую гримасу. Он покосился на Наталью. Та стояла неподвижно, как статуя, только костяшки пальцев, сжимающих край столешницы, побелели.
— Ир, привет… — неуверенно начал Андрей, пытаясь перекричать шум вечеринки на том конце провода. — Да я так… Узнать хотел. Ну, как там? Купила? Всё нормально?
— Ой, Андрюха, это просто космос! — взвизгнула сестра. — Ты не представляешь! Белая, перламутр, на солнце горит так, что глазам больно! Высокая, я теперь на всех сверху вниз смотрю, как королева! Салон — кожа, климат-контроль раздельный, люк в полкрыши! Дети пищат от восторга, уже кнопками там всё тыкают!
Наталья медленно подняла голову. Её взгляд прожег мужа насквозь.
— Кожа? — громко спросила она, наклоняясь к телефону. — Люк? Ира, а что за машина-то?
В трубке на секунду возникла пауза, музыка стала чуть тише — видимо, Ира вышла в холл или прикрыла дверь кабинки.
— О, Наташка, и ты там? Привет! — голос золовки стал чуть менее восторженным, но нотки превосходства никуда не делись. — «Хендэ Санта Фе» взяли, трехлетку всего! Состояние — муха не сидела, один хозяин. Пробег смешной. Я как села, сразу поняла — моя ласточка. Ну, пришлось, конечно, еще сотку накинуть сверху твоих, у мамы заняла, зато полный фарш!
Андрей почувствовал, как по спине потек холодный пот. Он ожидал рассказа про скромный «Логан» или подержанную «Весту», на которой можно возить картошку и детей. Слова «полный фарш» и «кожаный салон» повисли в воздухе тяжелым обвинением.
— Ира, — вмешалась Наталья, и её голос звучал пугающе спокойно, как лязг затвора. — Поздравляю. Шикарный выбор. А ты сейчас где? Судя по звукам, не дома, не с детьми уроки учишь.
— Ой, ну ты как всегда, душнила! — рассмеялась Ира. — Мы в «Золотом драконе», обмываем покупку! Девчонки собрались, маман пришла. Надо же колеса спрыснуть, чтобы ездили хорошо! Традиция! Вы бы тоже подтягивались, но мы уже, наверное, скоро закругляться будем, десерт доедаем.
Наталья перевела взгляд на тарелку с остывшими, слипшимися макаронами на столе Андрея. На дешевый кетчуп в пластиковой бутылке. Потом снова на телефон.
— Обмываете… — повторила она. — В ресторане. Ира, послушай меня внимательно. Андрей тебе перевел три миллиона двести тысяч. Это были все наши деньги. Вообще все. Мы копили их на ипотеку. Когда ты планируешь их возвращать?
На том конце провода повисла тишина, но она была короткой. Через мгновение Ира фыркнула, и в этом звуке было столько искреннего изумления, словно Наталья спросила, почему трава зеленая.
— Наташ, ты чего начинаешь-то? — голос сестры стал капризным и обиженным. — Какой возврат? Мы же договаривались с Андреем. Это помощь. По-мощь. Ты значение слова понимаешь? У меня ситуация сложная, я одна двоих тяну. Откуда у меня сейчас три ляма? Я только машину купила, её еще заправить надо, страховку оформить, резину зимнюю взять. Вы же семья, вы понимать должны.
— Мы семья, — медленно проговорила Наталья. — А ты кто? Ты взяла наши деньги, купила себе игрушку бизнес-класса и жрешь суши в ресторане, пока мы сидим в съемной халупе? Ты совесть в бардачке своей новой тачки не забыла?
— Андрей! — взвизгнула Ира. — Почему твоя жена со мной так разговаривает?! Ты мужик или кто? Объясни ей! Я, между прочим, твою кровь родную вожу, племянников твоих! Мне что, на «Жигулях» убиваться надо было, чтобы Наталья довольна была? Мы хотели надежную машину! Безопасную!
Андрей вжался в стул. Его картина мира, где он — благородный рыцарь, рушилась с грохотом камнепада. Он пытался найти слова, чтобы защитить сестру, но язык прилип к гортани. Кожаный салон… Ресторан… Это не вязалось с образом несчастной страдалицы, который он рисовал себе последние два дня.
— Ира, — прохрипел он наконец. — Ну ты бы хоть… поскромнее как-то. Мы правда последние отдали. Наташа нервничает.
— Ой, всё! — перебила сестра. — Не портите мне праздник. Вечно у вас всё сложно. Деньги, деньги… Одни бумажки в голове. Жить надо сейчас! Спасибо, братик, чмоки. Маме привет передам, скажу, что вы опять ругаетесь. Пока!
Звонок оборвался. Короткие гудки звучали в тишине кухни как удары молотка по крышке гроба. Андрей медленно опустил телефон на стол, стараясь не смотреть на жену. Экран погас, отражая в черном стекле перекошенное лицо «мецената» и бледный профиль его жены.
Наталья молчала. Она не кричала, не била посуду. Она просто подошла к окну и уперлась лбом в холодное стекло. За окном в темноте мигали фары чужих машин, в которых ехали люди, не раздавшие свое будущее ради каприза наглой родственницы.
— Она купила кроссовер, — произнесла Наталья глухо, не оборачиваясь. — На коже. С люком. И пошла в ресторан. На деньги, которые я откладывала с подработок, проверяя тетради до трех ночи. Андрей…
Она повернулась. В её глазах больше не было ярости. Там была холодная, расчетливая пустота, которая пугала гораздо сильнее любой истерики.
— Значит так, благородный брат, — сказала она. — Аттракцион невиданной щедрости окончен. Теперь начинается время собирать камни. Ты хотел быть хорошим для сестры? Ты им стал. Молодец. Теперь давай посмотрим, насколько ты хорош для своей жены.
Андрей почувствовал, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он, и голос его предательски дрогнул. — Наташ, ну она глупая баба, что с неё взять? Ну купила и купила. Отдаст потом, по частям…
— Никогда она не отдаст, и ты это знаешь, — отрезала Наталья. — Но деньги в семью должны вернуться. И они вернутся. К концу этой недели.
— Откуда? — вытаращил глаза Андрей. — У меня нет печатного станка!
Наталья медленно перевела взгляд на связку ключей, лежащую на краю стола. Брелок с логотипом «Тойоты» тускло блеснул в свете лампы. Это была любимая машина Андрея, его гордость, его «Камри», которую он намывал каждые выходные и с которой сдувал пылинки.
— У тебя есть машина, Андрей, — произнесла Наталья, и на её губах появилась злая усмешка. — Твоя любимая ласточка. Она стоит как раз около трех миллионов сейчас. Продавай.
Андрей дернулся так, словно ключи от его черной «Тойоты» внезапно раскалились добела и прожгли столешницу. Он рефлекторно накрыл их ладонью, прижимая к пластику, и посмотрел на жену взглядом затравленного зверя, которого загнали в угол. В кухне повисла звенящая, электрическая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением старого холодильника, который, казалось, тоже затаил дыхание в ожидании развязки.
— Ты с ума сошла? — прохрипел он, и в его голосе смешались страх и возмущение. — Продать «Камри»? Наташа, ты головой ударилась? Это моя машина. Моя! Я на неё три года кредит платил, я в ней души не чаю. Это мои ноги, мой статус!
Наталья медленно обошла стол и встала прямо над ним. Она казалась неестественно спокойной, словно внутри неё выключили все эмоции, оставив только сухой, безжалостный калькулятор.
— Твой статус? — переспросила она тихо. — Андрей, у нас нет статуса. У нас есть съемная «двушка» с тараканами и долги. А еще у нас есть три миллиона, которые ты широким жестом подарил сестре, чтобы она возила свою задницу на коже с люком. Ты сказал, что деньги — дело наживное. Вот и наживай. Прямо сейчас.
— Это другое! — Андрей вскочил, опрокинув стул. Грохот ударился о стены, но никто не обратил на него внимания. — Ире было тяжело! Ей нужно было помогать! А меня ты хочешь лишить единственной радости просто из мести? Ты хочешь, чтобы я пешком ходил, как лох, пока она катается?
— Я хочу справедливости, — Наталья даже не моргнула. — Ты сам сказал пять минут назад: «Мы одна семья, мы должны помогать». Отлично. Помоги нам. У нас дыра в бюджете размером с квартиру. Твоя машина закроет эту дыру. Раз ты такой щедрый, раз для тебя три миллиона — это пыль, то пожертвуй своим комфортом. Или твоя щедрость работает только тогда, когда ты тратишь мои деньги?
Андрей забегал по тесной кухне. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его «Камри» была для него не просто куском железа. Это была его крепость, его капсула, где он чувствовал себя человеком, а не мужем-неудачником, живущим в аренде. Там пахло дорогим ароматизатором, там играла его музыка, там он был главным.
— Я не продам машину! — рявкнул он, останавливаясь у окна. — Слышишь? Никогда! Я на ней на работу езжу. Мне перед мужиками стыдно будет. Что я им скажу? Что жена заставила? Ты меня подкаблучником выставить хочешь?
— Мне плевать, что ты скажешь мужикам, — голос Натальи стал жестким, как наждачная бумага. — Скажи им правду. Скажи, что ты идиот, который отдал жилье своих будущих детей сестре, которая сейчас пьет шампанское и смеется над тобой. Андрей, давай включим логику. В семье теперь есть одна шикарная машина — у Иры. Зачем нам вторая, если нам жить негде? Будешь брать у сестры, когда надо. Она же не откажет любимому брату, правда? Она же даст тебе порулить своим кроссовером?
Это был удар ниже пояса. Андрей прекрасно понимал, что Ира никогда не даст ему свою новую машину. Она найдет тысячу причин: страховка только на неё, дети испачкают, занята, «ой, братик, извини». Он вдруг с ужасающей ясностью осознал, что остался в дураках, но признать это перед женой означало полную капитуляцию.
— Ты ведешь себя как стерва, — выплюнул он, пытаясь перейти в наступление. — Ты просто завидуешь. Тебя жаба душит, что у Ирки теперь всё хорошо, а ты злишься. Это мерзко, Наташа. Считать деньги родни — это дно.
— Дно — это оставить семью без крыши над головой, — парировала она. — Слушай меня внимательно, Андрей. Я не шучу и не торгуюсь. У тебя есть время до конца недели. Сегодня вторник. В пятницу вечером деньги должны лежать на этом столе. Три миллиона двести тысяч.
— А если нет? — Андрей вызывающе вздернул подбородок, сжимая кулаки. — Что ты мне сделаешь? Убьешь? Выгонишь? Квартира оформлена на нас обоих в договоре аренды! Я имею право здесь жить!
Наталья подошла к тумбочке в прихожей, где лежала папка с документами. Она достала договор найма и бросила его на стол перед мужем.
— Читать умеешь? — спросила она. — Договор на мне. Ты вписан как проживающий. Я основной наниматель. Я плачу хозяйке со своей карты последние полгода, потому что ты «копил» на наш отпуск, который теперь накрылся. Я позвоню хозяйке завтра утром и скажу, что состав жильцов меняется.
Андрей смотрел на бумагу, и буквы расплывались перед глазами. Он не верил, что это происходит. Его уютный, привычный мир, где он мог быть немного безответственным, но любимым, рушился на глазах. Жена, которая всегда понимала, всегда прощала, всегда искала компромиссы, превратилась в ледяную скалу.
— Ты не посмеешь, — прошептал он. — Мы семь лет вместе. Из-за каких-то денег ты готова разрушить брак? Ты выкинешь меня на улицу?
— Брак разрушил ты, когда вышел из банка с пустой картой, — отрезала Наталья. — Ты сделал свой выбор. Ты выбрал комфорт Иры, а не наш дом. Теперь я делаю свой выбор. Я выбираю себя. Либо ты возвращаешь деньги, продав свою игрушку, и мы пытаемся склеить то, что осталось, либо ты валишь к своей драгоценной сестре. Пусть она тебя кормит, стирает тебе носки и возит на своей новой машине.
— Да кому я нужен, кроме тебя? — вырвалось у Андрея, и это прозвучало жалко, но он тут же исправился: — В смысле, Ире сейчас не до меня, у неё дети, личная жизнь налаживается…
— Вот именно! — Наталья горько рассмеялась. — Ей не до тебя. А мне, значит, должно быть до тебя? Я должна терпеть твои выходки, твою глупость и твое предательство? Нет, дорогой. Халява кончилась.
Она подошла к плите, выключила газ под чайником, который так и не успел закипеть, и повернулась к мужу спиной.
— Пятница, Андрей. Вечер. Или деньги на столе, или твоя сумка за порогом. А сейчас убери со стола свои макароны. Меня тошнит от вида твоей еды и от твоей «мужской логики».
Андрей стоял посреди кухни, сжимая в кармане ключи от машины. Острые грани металла впивались в ладонь, причиняя боль, но эта боль была единственным, что удерживало его от того, чтобы не разрыдаться от бессилия и злости. Он понимал, что Наталья не блефует. В её голосе не было истеричных ноток, которые обычно предвещают примирение после бурного секса. Там была сталь.
Он посмотрел на её прямую спину, обтянутую старым халатом, и впервые почувствовал не раздражение, а страх. Настоящий, липкий страх одиночества. Но продать машину… Отдать свою «ласточку» каким-то перекупам, чтобы вернуть деньги на призрачную квартиру? Его эго взбунтовалось.
— Ты пожалеешь, — бросил он ей в спину, стараясь, чтобы голос звучал угрожающе, хотя он дрожал. — Ты еще приползешь ко мне просить прощения за этот шантаж.
— Время пошло, — равнодушно отозвалась Наталья, даже не обернувшись. — Тик-так, Андрей. Тик-так.
Пятница наступила неотвратимо, как похмелье после бурной пьянки. Вечерний воздух в квартире был густым и тяжелым, словно перед грозой. Наталья сидела на кухне за тем же столом, где всё началось, и смотрела на стрелки настенных часов. Девятнадцать ноль-ноль. Время «Ч».
Замок входной двери щелкнул, и в прихожей раздалось знакомое шарканье. Андрей вошел, нарочито громко бросил ключи на тумбочку и прошел на кухню, даже не разуваясь. Он выглядел взъерошенным и воинственным, как петух, готовый защищать свой курятник, даже если тот уже сгорел. В его руках не было пачки денег, зато в глазах горел тот самый огонек упрямой праведности, который Наталья теперь ненавидела больше всего на свете.
— Ну что, успокоилась? — с вызовом бросил он, плюхаясь на стул. — Я машину не продал. И не собираюсь. Хватит устраивать цирк, Наташа. Я не позволю тебе манипулировать мной. Мы семья, и ты должна принимать мои решения, нравятся они тебе или нет.
Наталья медленно поднялась. Она была спокойна тем страшным спокойствием, которое приходит, когда все слезы уже выплаканы, а все надежды похоронены под слоем холодной логики. Она не стала кричать, не стала спорить. Она просто кивнула в сторону коридора.
— Твои вещи собраны, Андрей.
Он замер, открыв рот. Его взгляд метнулся в прихожую. Там, у самой двери, стояли две большие спортивные сумки и пакет с зимней курткой. Рядом сиротливо притулились его домашние тапочки.
— Ты… ты серьезно? — голос мужа дрогнул, срываясь на фальцет. — Ты выгоняешь меня? Из-за денег? Ты променяла семь лет брака на бумажки? Да ты просто чудовище, Наташа! Меркантильная, бездушная тварь!
— Я променяла семь лет брака на уважение к себе, — тихо ответила она. — Ты сделал свой выбор во вторник. Ты выбрал быть хорошим братом за мой счет. Теперь будь добр, неси ответственность за свой выбор. Квартира оплачена мной. Еда в холодильнике куплена мной. Здесь нет ничего твоего, кроме этих сумок и твоей драгоценной «Тойоты».
Андрей вскочил, опрокинув стул. Его лицо пошло багровыми пятнами.
— Да пошла ты! — заорал он, брызгая слюной. — Думаешь, я пропаду? Да я мужик! У меня руки есть, голова есть! Я найду, где жить! А ты сгниешь здесь в одиночестве со своей злобой! Ира мне поможет, поняла? Она не такая, как ты! Она родная кровь!
Он вылетел в коридор, схватил сумки, едва не порвав ручки. Наталья стояла в дверном проеме кухни и смотрела, как он неуклюже натягивает ботинки, путаясь в шнурках от злости и унижения.
— Ключи от квартиры оставь на тумбочке, — напомнила она ровным голосом.
Андрей швырнул связку ключей на пол, так что они с звоном отскочили к плинтусу.
— Подавись своими ключами! — выплюнул он. — Я уйду! Но запомни: когда ты приползешь ко мне просить прощения, будет поздно. Я такую предательницу назад не приму!
Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Наталья подошла к двери, щелкнула замком на два оборота, потом накинула цепочку. Затем она сползла по стене на пол и закрыла лицо руками. Но плакать она не стала. Сил не было.
Андрей оказался на лестничной клетке. Лампочка над головой мигала и гудела, пахло кошачьей мочой и жареной рыбой. Он стоял, обвешанный сумками, и тяжело дышал. Адреналин бурлил в крови, мешая думать. «Ничего, — думал он, спускаясь по ступеням. — Ничего. Сейчас я ей покажу. Сейчас я позвоню Ирке. Она меня не бросит. У неё трешка, места вагон. Перекантуюсь пару недель, пока квартиру не найду, а Наташка пусть локти кусает».
Он вышел из подъезда в холодный осенний вечер. Его черная «Камри» стояла под фонарем, блестя полированным боком. Его гордость. Его единственное имущество. Он открыл багажник, с трудом запихнул туда сумки, сел на водительское сиденье и достал телефон.
Руки немного дрожали. Он нашел номер сестры и нажал вызов. Гудки шли долго, потом музыка стихла, и раздался голос Иры — немного запыхавшийся, но довольный.
— Андрюшка, привет! Ты чего звонишь на ночь глядя? Мы тут детей укладываем, суматоха такая! Машина — зверь, кстати, сегодня в «Ашан» ездили, столько пакетов влезает, сказка!
Андрей сглотнул ком в горле. Уверенность начинала таять, сменяясь липким страхом.
— Ир, привет… Слушай, тут такое дело… — он запнулся, подбирая слова. — Мы с Наташкой поругались. Сильно. Вдрызг. Она меня выгнала. Я сейчас на улице, с вещами.
— Да ты что? — в голосе сестры прозвучало искреннее удивление, смешанное с легким раздражением. — Вот стерва! Из-за чего? Из-за денег опять? Ну она дает! Не ценит такого мужика!
— Да, из-за денег… Ир, можно я у тебя поживу? — быстро проговорил Андрей, чувствуя, как горят уши. — Недолго, неделю-другую. Пока квартиру не найду или пока она не остынет. Мне идти некуда.
В трубке повисла тишина. Андрей слышал, как на заднем плане работает телевизор, как кто-то из детей кричит: «Мам, дай попить!». Эта пауза длилась вечность.
— Ой, Андрюш… — голос Иры изменился. Он стал таким же, каким был, когда она просила деньги: жалобным, но твердым. — Ты же понимаешь… У меня дети. Квартира хоть и трешка, но комнаты проходные. Мальчишки шумные, ты не выспишься. Да и муж мой бывший может нагрянуть, скандал будет. Куда я тебя положу? На кухню? Там тараканы от соседей лезут. Нет, братик, никак не могу. Прости.
Андрей сидел, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Он смотрел на приборную панель своей машины, на кожаную оплетку руля, и не верил своим ушам.
— Ир, я тебе три миллиона дал… — прошептал он. — Я тебе машину купил. Я из-за тебя на улице остался. У тебя совести совсем нет? Мне просто переночевать!
— Не начинай, а? — голос сестры стал жестким и холодным. — Ты дал брату, по-родственному. Я тебя за язык не тянула. А сейчас ты меня шантажируешь своей помощью? «Я тебе дал, теперь ты мне должна»? Это низко, Андрей. У меня дети, режим, школа. Я не могу превращать квартиру в ночлежку. Езжай к маме. Или в гостиницу. У тебя же машина есть, поспи в ней, если совсем прижало. Всё, мне некогда, малой орет. Пока.
Гудки. Короткие, частые гудки, которые звучали как приговор.
Андрей медленно опустил телефон. Экран погас, оставив его в темноте салона. Он сидел в своей любимой машине, ради которой он пожертвовал семьей. Теперь это был его дом. Холодный, тесный дом на четырех колесах.
Он посмотрел на окна своей бывшей квартиры на третьем этаже. Там горел свет. Теплый, желтый свет кухни, где он был счастлив, пока не решил поиграть в богатого благодетеля. Свет погас.
Андрей откинул спинку сиденья, глядя в темный потолок. Он был один. Абсолютно один. С «престижной» машиной, полным баком бензина и пустотой внутри, которую нечем было заполнить. «Аттракцион невиданной щедрости» закрылся. Посетителей просят на выход…
