Марина потом часто вспоминала один момент — тот самый, когда нужно было насторожиться, но не получилось. Артём сидел на подоконнике их съёмной однушки, жили на время ремонта, болтал ногой, листал что-то в телефоне и вроде бы между делом сказал:
— Слушай, а давай родителей позовём на новоселье? Мама уже, кажется, чемоданы собрала — хочет помочь с обустройством.
Вот это «кажется». Такое мимолётное, проскочившее на выдохе. Марина тогда стояла у плиты, помешивала рагу и даже не обернулась.
— Ну, позовём. Конечно. На выходные приедут, посмотрят — и обратно к себе.
— Ага, — сказал Артём. И не добавил ничего. И в глаза не посмотрел — Марина это заметила боковым зрением, но не придала значения.
Квартира, в которую они переезжали, была — без преувеличения — мечтой Марины. Квартира в новостройке на северо-западе Екатеринбурга, пятый этаж, сорок семь квадратов. Марина купила её сама. Целиком. Без ипотеки, без родительских денег.
Три года работы дизайнером интерьеров в архитектурном бюро — сначала рядовым, потом ведущим, потом — с собственными заказами на стороне. Плюс два года до этого, когда Марина ещё жила одна, снимала комнату и откладывала каждую свободную тысячу. Квартира стоила четыре миллиона двести. Марина выплатила всё — до копейки. Документы на собственность оформлены на неё, задолго до свадьбы.
С Артёмом расписались полтора года назад. Муж работал экспедитором в транспортной компании — восемьдесят тысяч в месяц, стабильно, без особых перспектив, но и без провалов. На ремонт квартиры Марина потратила ещё восемьсот тысяч из своих накоплений — муж вложил сто двадцать, и то после долгих уговоров. Договор с бригадой, все чеки, банковские выписки — Марина хранила в папке в ящике рабочего стола. Привычка дизайнера: всё документировать, всё фиксировать.
Переехали в середине сентября. Первые три дня были счастливыми — по-настоящему, без оговорок. Марина расставляла мебель, развешивала свои акварели в гостиной, раскладывала по полкам книги. Артём собирал стеллаж, ругался с инструкцией, просил подержать, подать, подсветить фонариком. Обычная, хорошая, нормальная жизнь.
На четвёртый день в домофон позвонили.
Марина открыла дверь — и отступила на шаг. На площадке стояла Антонина Петровна — свекровь, шестидесяти одного года, крупная, с взглядом человека, привыкшего входить первым. За ней — Виктор Степанович, свёкор, шестьдесят четыре, худощавый, тихий, в потёртой ветровке. В руках у обоих — сумки.
— Ну, показывайте хоромы! — Антонина Петровна перешагнула порог, не дожидаясь приглашения, и огляделась. Коридор — узкий, как во всех новостройках, — показался ещё уже, когда свекровь прошла с сумками.
— Это что за цвет? — Антонина Петровна ткнула пальцем в стену. — Серый? В жилой квартире? Как в больнице. Артёмушка, вы что, не могли нормальные обои поклеить?
— Мама, это дизайнерский ремонт, — Артём выглянул из комнаты. — Марина сама проект делала.
— Дизайнерский, — свекровь хмыкнула. — Ну-ну.
Марина стояла у вешалки и следила за тем, как Антонина Петровна, не разуваясь, прошла в гостиную, заглянула в спальню, открыла дверь в ванную.
— Так. А где мы с Виктором ляжем?
— В смысле? — Марина моргнула.
— Ну, комната-то вторая есть. Вот эта, с диваном. Нам подойдёт. Виктор, заноси вещи.
Марина повернулась к Артёму. Муж стоял в дверном проёме — руки в карманах, глаза в пол.
— Артём, мы же договаривались — только на выходные. Зачем сколько вещей?
— Ну… мама сказала, что хочет помочь с обустройством. Пару дней, может, неделю. Нормально же, Марина.
Марина хотела сказать — нет, не нормально. Хотела сказать, что вторая комната — это её будущая мастерская, что там уже стоит рабочий стол и подрамники, что Антонина Петровна не спрашивала разрешения. Но Виктор Степанович уже вносил сумки, Антонина Петровна уже раздвигала диван, а Артём уже ушёл на кухню ставить чайник, — и Марина промолчала. В первый раз.
«Пару дней» превратились в неделю. Неделя — в две. Антонина Петровна обживалась стремительно, как плющ, пускающий корни во все щели. На третий день свекровь открыла кухонный шкаф, достала Маринин сервиз — белый, фарфоровый, тонкий, купленный на ярмарке в Суздале два года назад, — и убрала на верхнюю полку.
— Это для красоты, а не для еды, — объяснила Антонина Петровна. — Вот, я привезла нормальные кастрюли. Алюминий — вечный. Не то что ваши эти… керамические.
Марина пришла вечером с работы и обнаружила на плите три мятые алюминиевые кастрюли с въевшимися пятнами. Фарфоровые чашки из сервиза — те, из которых Марина пила кофе каждое утро, — стояли в дальнем углу антресолей, куда без стремянки не дотянуться.
— Артём, поговори с мамой. Это мои вещи. Моя кухня.
— Марина, ну она же старается. Привыкла к своей посуде. Не обижай маму из-за кастрюль.
Свекровь между тем осваивала территорию дальше. Антонина Петровна любила повторять одну фразу — говорила её Виктору Степановичу, но так, чтобы слышала Марина: «Артём — единственный сын. Единственный наследник. Наша обязанность — быть рядом. А невестки приходят и уходят, а родная кровь остаётся». Виктор Степанович кивал — по привычке, механически, как китайский болванчик.
Что думал свёкор на самом деле — Марина не знала. Пожилой мужчина вообще почти не говорил. Утром выходил на балкон — курил, смотрел вниз, на парковку. Днём — сидел в комнате, смотрел новости по планшету. Вечером — ел и ложился спать. Существовал, не занимая места. Идеальная тень для женщины, которая занимала места за двоих.
На третьей неделе Марина услышала из ванной странный звук — дрель. Выбежала в коридор. Виктор Степанович стоял у стены в прихожей с перфоратором и сверлил отверстие в кафеле. Рядом на полу лежала деревянная полка — старая, с облупленным лаком.
— Виктор Степанович! Что вы делаете?
— Полочку вешаю. Тоня сказала — для обуви нужно.
Марина подошла ближе. В стене уже было два отверстия — ровно в том месте, где шёл дизайнерский кафель, который Марина выбирала полгода, который стоил две тысячи за квадрат, который укладывал мастер с двадцатилетним стажем.
— Виктор Степанович, остановитесь. Пожалуйста. Вы испортили плитку.
Свёкор опустил перфоратор и посмотрел виновато — как ребёнок, которого поймали за руку.
— Тоня сказала…
— Я понимаю, что сказала Тоня. Но это — мой кафель. Мой ремонт. Мои деньги.
Вечером Марина показала Артёму просверленные дыры.
— Родители хотят как лучше, — повторил муж знакомую фразу. — Не стоит портить отношения из-за мелочей, Марина.
— Мелочей? Артём, твой отец просверлил дизайнерскую плитку. Это не мелочь.
— Ну заделаем. Шпаклёвкой замажем.
Марина закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Не помогло — сосчитала до двадцати. Ушла на кухню. Заварила чай в алюминиевой кастрюле — свои чашки доставать из антресолей уже не было сил.
А потом Антонина Петровна сделала ход, которого Марина не ждала.
Был обычный вечер, ужинали вчетвером. Свекровь доела борщ — свой, приготовленный по своему рецепту, в своей кастрюле, — промокнула губы салфеткой и сказала буднично:
— Мы с Виктором решили продать дом в Берёзовском. Покупатель уже есть — сосед, давно просил. Миллион шестьсот дадут. Нам в области делать нечего, а тут — сын рядом, внуки будут. Переедем окончательно.
Марина перестала жевать. Вилка замерла на полпути ко рту.
— В смысле — окончательно?
— Ну а чего мотаться туда-сюда? Мы здесь обживёмся, комнату эту обустроим нормально. Виктор полки доделает, я шторы новые повешу. Будет по-людски.
Марина медленно положила вилку. Посмотрела на Артёма. Муж мял хлеб — сосредоточенно, будто от правильной формы хлебного мякиша зависела судьба мира.
— Артём, ты знал?
— Ну… мама говорила. Вскользь.
— Вскользь. Твои родители продают дом и переезжают ко мне насовсем — и ты мне даже не сказал?
— Марина, это же хорошо. Помощь с внуками, мама готовит, папа по хозяйству…
— Какие внуки, Артём? У нас нет детей. И когда ты вообще решил за меня, кто будет жить в моей квартире?
— Ну вот, началось — «моя квартира», «моя квартира»! — Антонина Петровна стукнула ладонью по столу. — Ты замужем за моим сыном. Всё общее.
— Нет, Антонина Петровна. Не общее. Квартира куплена до брака. На мои деньги. И оформлена на меня. Это — моя собственность.
— Посмотрим, — свекровь сузила глаза. — Юристы по-другому скажут.
Тот вечер Марина провела в ванной — единственном месте в квартире, где можно было запереться. Сидела на краю ванны, уперев локти в колени, и пыталась понять: как дошло до такого? Месяц назад Марина была счастлива. У неё была квартира, работа, планы — мастерская во второй комнате, новый проект для заказчика, поездка на выставку в Москву.
А сейчас вторая комната занята чужими людьми, на кухне чужие кастрюли, в стенах дыры, а муж — муж, за которого Марина выходила два года назад, — превратился в какое-то приложение к собственной матери. Безвольное, кивающее, бесполезное.
Марина достала телефон, открыла заметки. Написала: «Узнать у юриста. Поменять замки? Документы — проверить». Потом стёрла вопросительный знак после «поменять замки». Пока — просто стёрла знак. Ещё не готова была к точке.
Следующие дни Марина жила как на «минном поле». Утром — завтрак с Антониной Петровной, которая комментировала каждое движение невестки: не так режешь хлеб, зачем столько масла, кофе вредно, пей цикорий. Днём — работа, единственное место, где Марина могла дышать. Вечером — ужин за одним столом, где все молчали, потому что говорить было не о чем, а ругаться — уже привычно.
Однажды Марина пришла с работы раньше — отменился выезд на объект. Повесила куртку, прошла в комнату. И увидела.
Антонина Петровна сидела за Марининым рабочим столом — тем самым, купленным специально для чертежей и эскизов, — и перебирала содержимое верхнего ящика. На столе лежали вытащенные папки, бумаги, квитанции. А в мусорной корзине у стола — Марина нагнулась и увидела — лежали её эскизы. Акварельные наброски для текущего проекта — загородный дом, интерьер гостиной, три варианта цветовой палитры. Двенадцать листов, неделя работы.
Марина вытащила эскизы из корзины. Руки не дрожали — наоборот, стали какими-то деревянными, негнущимися. Будто тело заранее знало: сейчас нужна жёсткость, не слабость.
— Антонина Петровна.
Свекровь обернулась — без тени смущения, даже с каким-то вызовом.
— О, Марина. Я тут порядок навожу. У тебя в ящике — хаос. Бумажки какие-то, квитанции старые. Я выбросила лишнее.
— Мои эскизы — это лишнее?
— Какие эскизы? Каракули эти? Я думала, черновики.
— Это моя работа, Антонина Петровна. Моя. Работа. Вы залезли в мой стол и выбросили мою работу.
— Ой, подумаешь. Нарисуешь новые. Нечего хлам копить.
Марина выпрямилась. Положила эскизы на стол. Посмотрела на свекровь — долго, в упор, без улыбки.
— Больше так не будет, — сказала тихо.
В ту ночь Марина не спала. Лежала рядом с Артёмом, слушала, как муж сопит в подушку, и принимала решение. Не эмоциональное — холодное, выверенное, как чертёж.
Утром позвонила юристу, которого нашла через коллегу. Юрист — мужчина средних лет, деловитый и короткий в формулировках — выслушал и сказал: «Квартира ваша, добрачная. Никаких претензий третьих лиц быть не может. Если родственники мужа отказываются съехать добровольно — это вопрос к участковому. Но начните с разговора. И зафиксируйте всё письменно — на всякий случай».
Марина зафиксировала. Достала папку с документами — свидетельство о собственности, выписка из ЕГРН, договор купли-продажи, все чеки за ремонт, договор с бригадой, банковские выписки. Разложила на столе. Каждый лист — доказательство того, что эти стены, этот пол, эти обои, которые Антонина Петровна хотела содрать, — принадлежат одному человеку. Марине.
Субботнее утро. Марина встала рано — в семь, раньше всех. Заварила кофе, села на кухне. За окном октябрь давил серым небом, ветер гонял по двору жёлтые листья. Из второй комнаты доносился храп Виктора Степановича. Из спальни — тишина: Артём спал до десяти по выходным.
В девять появилась Антонина Петровна. Вышла из комнаты в халате и тапках, прошла мимо кухни в гостиную. Марина услышала шорох, встала, пошла следом — и остановилась в дверном проёме.
Свекровь стояла у стены и поддевала ногтем край обоев. Тех самых — светло-серых, фактурных, которые Марина заказывала из Москвы и которые мастер клеил два дня.
— Что вы делаете?
— Хочу посмотреть, как они держатся. Мрачные какие-то, Марина. Для пожилого человека — тоска. Нужно что-то поярче. Я видела в магазине симпатичные, с цветочками.
— Антонина Петровна, отойдите от стены.
— Ой, не командуй. Я просто смотрю.
— Это мои обои. В моей квартире. Которую я купила за свои деньги. Вы не будете их менять.
Свекровь развернулась. Скрестила руки на груди. Посмотрела на Марину тем самым взглядом — сверху вниз, хотя Марина была выше на полголовы.
— Твоя квартира, — повторила Антонина Петровна медленно, будто пробуя слова на вкус.
— Да. Моя.
В комнату вошёл Артём — заспанный, в мятой футболке. Посмотрел на мать, на жену. Прочитал ситуацию — и, как всегда, выбрал не ту сторону.
— Марина, ну мама просто хочет уюта. Она же лучше знает, как…
Свекровь, почувствовав поддержку сына, расправила плечи, шагнула к Марине и произнесла — не громко, но так, что каждое слово легло как пощёчина:
— Ты тут временно. А квартира — навсегда в семье. Так что советую не выделываться, а со мной дружить.
Марина стояла и смотрела на свекровь. Несколько секунд. Может, пять. Может, десять. Этого хватило, чтобы внутри что-то переключилось — окончательно, с сухим щелчком, как выключатель.
— Садитесь, — сказала Марина. — Все. За стол. Разговор будет один раз.
Что-то в голосе Марины заставило всех послушаться. Антонина Петровна села — настороженно. Артём — рядом с матерью. Виктор Степанович выглянул из комнаты, тихо прошаркал на кухню, сел с краю.
Марина положила на стол папку. Раскрыла. Достала документы — один за другим, веером, как карты.
— Свидетельство о праве собственности. Выписка из ЕГРН. Договор купли-продажи от две тысячи двадцать второго года — до нашего с Артёмом брака. Банковская выписка — оплата полной стоимости с моего личного счёта. Договор с ремонтной бригадой — на моё имя. Чеки за материалы — все мои. Выписка по карте Артёма — его вклад в ремонт: сто двадцать тысяч из восьмисот.
Марина говорила спокойно, без надрыва — как на презентации перед заказчиком. Факты, цифры, бумаги. Ни крика, ни слёз. Антонина Петровна побагровела.
— И что ты этим хочешь сказать?
— Хочу сказать, что эта квартира — моя личная собственность. Не совместная. Не общая. Моя. Брак на это не влияет. Ни один суд в стране не признает за Артёмом или его родственниками права на это жильё. Это — закон.
— Закон! — Антонина Петровна вскочила. — Да какой закон, когда мой сын — твой муж! Ты ему жена! А жена должна делиться!
— Жена не обязана отдавать добрачное имущество. Антонина Петровна, я прошу вас и Виктора Степановича собрать вещи и уехать. Сегодня.
— Что?! Артём! Ты слышишь, что эта…
— Мама, подожди…
— Нет, ты послушай! — Антонина Петровна ткнула пальцем в сторону Марины. — Мы дом продали! Ради вас! Чтобы рядом быть, помогать!
— Вы ещё не продали. Покупатель ждёт. Вернитесь домой и откажитесь от сделки.
— Какая наглость!
— Наглость — это залезть в чужой стол и выбросить чужую работу. Наглость — это просверлить чужую плитку. Наглость — это заявить хозяйке квартиры, что она тут временно.
Антонина Петровна набрала воздуха — и тут вмешался Артём. Муж встал, упёрся ладонями в стол и посмотрел на Марину тем взглядом, который, видимо, казался ему грозным.
— Марина, если ты выгонишь моих родителей — я подам на развод. И заберу половину мебели.
Марина рассмеялась. Не истерично, не зло — искренне, с удивлением, как смеются над нелепой шуткой.
— Половину мебели? Артём, вся мебель в этой квартире куплена мной. Вот чеки — хочешь, покажу? Диван — мой. Стол — мой. Кровать — моя. Стеллаж, который ты две недели собирал, — я за него заплатила. Можешь забрать свою спортивную сумку и кроссовки. Это — твоё.
Артём открыл рот — и закрыл. Побледнел. Посмотрел на мать — как ребёнок, который привык, что мама решит.
— Антонина Петровна, Виктор Степанович, — Марина повернулась к свёкрам. — У вас час на сборы.
Свекровь схватилась за грудь. Глаза закатились, рука потянулась к горлу — классическая мизансцена, отрепетированная, надо полагать, десятками лет.
— Сердце… Ой, сердце…
Марина достала телефон.
— Вызвать скорую? Государственную, бесплатную. Приедут, давление померяют, ЭКГ сделают. Если нужна госпитализация — отвезут. Вызываю?
Антонина Петровна выпрямилась. Мгновенно. Рука упала от груди, лицо вытянулось — свекровь явно не ожидала, что фокус не сработает.
— Как ты можешь… — голос Антонины Петровны задрожал, но уже не от «приступа» — от ярости. — Ты — бессердечная, расчётливая, жадная… Ты пожалеешь! Ты состаришься одна, в этих стенах, и некому будет стакан воды подать!
— Возможно. Но это будут мои стены.
Следующий час Марина провела на кухне, глядя в окно. Из второй комнаты доносилась возня — Антонина Петровна и Виктор Степанович собирали вещи. Свекровь причитала, хлопала дверцами шкафа, роняла что-то на пол. Виктор Степанович молчал — только шаркал и шуршал пакетами. В какой-то момент свёкор вышел на кухню, налил воды из-под крана, выпил и тихо сказал, не глядя на Марину:
— Извини нас, девочка. Тоня… она такая. Я должен был… Ну, неважно. Извини.
Марина кивнула. Ничего не ответила — но кивнула.
Свёкры ушли. Антонина Петровна хлопнула дверью так, что с потолка в прихожей посыпалась штукатурка. В подъезде ещё минут пять гремел голос свекрови — проклятия, обещания, угрозы. Потом — тишина. Лифт уехал вниз.
Артём стоял в прихожей. Не ушёл с родителями — остался. Смотрел на Марину, переминался с ноги на ногу, будто не мог решить, в какую сторону сделать шаг.
— Марина…
— Нет, Артём.
Марина вынесла из спальни спортивную сумку. Она собрала её заранее — ещё утром, пока все спали. Бритва, зарядка, смена белья, документы мужа.
— Подожди. Ты что, выгоняешь меня?
— Ты сам сказал — развод. Вот и начинай.
— Я погорячился. Мама настояла, я просто… Марин, давай поговорим.
— Мы говорили. Полтора месяца. Каждый раз, когда я просила тебя поддержать меня, — ты выбирал маму. Каждый раз. Когда я говорила про кастрюли — ты отмахивался. Когда просила забрать ключи — ты обещал «потом». Когда твой отец сверлил мою плитку — ты говорил «не порти отношения». Когда твоя мать выбросила мои эскизы — ты даже не спросил, как я себя чувствую. Артём, я устала быть одна в собственном браке.
Муж стоял, прижимая сумку к груди, и молчал. Не было аргументов. Не было слов. Было только лицо человека, который понял, что проиграл, — но не понял, в какой момент это случилось.
Артём ушёл. Тихо — без хлопанья дверью, без драмы. Просто вышел, и замок щёлкнул.
Марина обошла квартиру. Медленно, из комнаты в комнату. В гостиной — смятые простыни на диване, запах чужого крема, содранный уголок обоев, оставленный Антониной Петровной. В прихожей — два отверстия в кафеле, ровные, аккуратные, бессмысленные. На кухне — чужие кастрюли на плите.
Марина открыла окно. Свежий воздух хлынул внутрь — холодный, резкий, с запахом мокрой листвы. Квартира начала дышать.
Алюминиевые кастрюли Марина сложила в пакет и отнесла к мусоропроводу. Достала из антресолей свой сервиз — фарфоровый, суздальский, тонкий. Расставила чашки на полке — на прежнее место. Налила кофе. Выпила стоя, у окна, и впервые за полтора месяца ей не нужно было ни перед кем оправдываться за то, что пьёт кофе, а не цикорий.
На следующий день Марина вызвала мастера. Замки поменяли за сорок минут. Два новых ключа — оба Маринины. Третьего — нет. И не будет.
Телефон трезвонил весь день. Номера из разных городов — родственники Артёма, о существовании которых Марина даже не подозревала: какая-то тётя из Перми, двоюродный брат из Краснодара, бабушка из Тобольска. Все — с одним посылом: как ты могла, бессовестная, выгнала пожилых людей на улицу. Марина прочитала первые три сообщения, потом — заблокировала все номера. Одним движением. Без колебаний.
Заявление на развод Марина подала через неделю. Артём не сопротивлялся — может, отец подсказал, что делить нечего, а может, сам понял. На суд муж — уже бывший — не явился, прислал представителя. Решение было ожидаемым: имущество добрачное, претензий нет, брак расторгнут.
Антонина Петровна попыталась подать отдельный иск — требовала компенсацию за ремонтные работы, выполненные Виктором Степановичем. Полки, которые свёкор так и не повесил, и те самые дыры в кафеле. Судья посмотрела на исковое, на фотографии «ремонта» и отказала — даже без перерыва на совещание.
Марина вышла из здания суда, вдохнула морозный декабрьский воздух и пошла пешком — не домой, а просто так. По улице, мимо ларьков, мимо остановки, мимо школы, где детвора лепила снеговика. Шла и думала, что давно не ходила просто так — без цели, без спешки, без тяжести в голове.
Зиму Марина прожила одна. Вторую комнату — ту, которую полтора месяца занимали свёкры, — перекрасила, поставила большой рабочий стол, развесила подрамники. Получилась мастерская, о которой мечтала. Кафель в прихожей заменила — два новых фрагмента, точно в тон. Как будто никаких дыр и не было.
В феврале Марине предложили вести собственный проект — интерьер небольшого ресторана в центре. Серьёзный заказ, хороший бюджет. Марина согласилась не раздумывая. Чертежи делала дома, в мастерской, по вечерам — включала настольную лампу, открывала альбом, и квартира наполнялась тихим шорохом карандаша по бумаге.
Квартира осталась в семье. В маленькой семье из одного человека — и этого было достаточно.
