Галя жила одна уже почти год. Формально она всё ещё была замужем — кольцо на пальце, штамп в паспорте, совместная фамилия в документах. Фактически же она существовала в каком-то подвешенном состоянии, когда муж присутствовал где-то параллельно её жизни, изредка пересекаясь с ней короткими визитами, после которых оставалось странное ощущение чужого присутствия, пустая кружка на столе и смятая подушка на диване.
Когда-то, в самом начале, она ждала его возвращений. По-настоящему ждала. Прислушивалась к каждому звуку в подъезде, вздрагивала от скрипа лифта, останавливающегося на их этаже, включала свет в прихожей заранее, чтобы он не входил в темноту.
Готовила ужин с запасом — на случай, если он вдруг приедет голодный и уставший. Раскладывала на диване свежее постельное бельё, специально покупала его любимый чай, проветривала комнату перед сном.
Но время шло — медленно, тягуче, как мёд в холодильнике — и эти ритуалы постепенно истончались, теряли смысл и необходимость. Превращались в привычку без содержания, в механические действия, которые она совершала уже не из надежды, а просто потому, что не знала, как иначе.
Теперь она просто жила. День за днём. Без ожидания, без надежды на изменения, без планов и перспектив. Просто шла по течению однообразных будней, где его присутствие давно стало не центром притяжения, а случайным эпизодом — вроде неожиданного дождя летом или внезапного звонка старой знакомой.
Он появлялся рывками, непредсказуемо, как гроза. Мог исчезнуть на неделю, не отвечая на звонки и сообщения. Потом на две. Потом на месяц — и она уже переставала считать дни, потому что это причиняло боль, а боль она научилась глушить работой, сериалами, долгими прогулками по вечернему городу.
А потом он внезапно материализовывался. Обычно под вечер, когда Галя уже готовилась ко сну — надевала пижаму, заваривала ромашковый чай, открывала книгу. Или сидела на кухне, обёрнутая в старый вязаный плед, и смотрела в окно на мерцающие огни соседних домов.
Открывал дверь своими ключами — она так и не решилась их забрать, хотя думала об этом постоянно, но каждый раз откладывала этот разговор, боясь окончательного разрыва. Входил, оставляя сумку у порога, стряхивал с куртки капли дождя или снег, в зависимости от сезона, и молча проходил внутрь, будто возвращался после обычного рабочего дня, а не после недель отсутствия.
В такие дни он вёл себя на полном автопилоте. Не здоровался. Не спрашивал, как дела. Не объяснял, где пропадал. Молча ел то, что находил в холодильнике — разогревал остатки вчерашнего супа в микроволновке, резал хлеб неровными ломтями, наливал чай из её чашки, потому что свою так и не завёл.
Не спрашивал, как у неё дела, что нового на работе, не интересовался её жизнью вообще. Просто жевал, глядя в экран телефона, скроллил ленту новостей, иногда усмехался чему-то, но не делился. Потом шёл в ванную, принимал душ — долго, до скрипа кранов, до запотевших зеркал, до того момента, когда горячая вода начинала заканчиваться.
После душа ложился спать на диване, даже не спрашивая, можно ли. Отворачивался к стене, натягивал на себя её плед — тот самый, что бабушка вязала ещё двадцать лет назад — и проваливался в сон. Иногда он даже не раздевался полностью, просто скидывал джинсы на пол, оставался в футболке и носках.
Утром он уходил рано. Раньше, чем звенел её будильник. Галя просыпалась от привычного уже звука захлопнувшейся входной двери, лежала несколько минут неподвижно, глядя в белый потолок с трещинкой в углу, слушая, как стихают его шаги на лестнице, как хлопает дверь подъезда, как заводится машина во дворе.
Потом медленно поднималась, шла на кухню и находила привычные следы его краткого пребывания. Пустую чашку на столе с остатками чая на дне. Крошки хлеба на разделочной доске. Мокрое полотенце, небрежно брошенное на край ванны вместо крючка. Иногда — забытую зарядку от телефона в розетке.
И снова тишина. Снова ожидание. Вернее, уже даже не ожидание — просто существование в режиме вечной паузы, когда жизнь словно замерла, застыла в промежуточной точке между прошлым и будущим.
Но при этом сообщения от него приходили регулярно. Не каждый день, но стабильно — раз в два-три дня. Не «как ты?», не «соскучился», не «извини за молчание». Нет. Всегда одно и то же: указания, замечания, недовольство, требования.
«Почему счёт за электричество такой большой? Ты что, свет не выключаешь?»
«Где мои документы из шкафа? Я же говорил, что они мне нужны. Почему ты их переложила?»
«Надо срочно починить кран на кухне, вода капает, это раздражает. Найди нормального мастера, не этих шарлатанов из объявлений».
Он писал так, будто они жили вместе постоянно, будто он был здесь вчера вечером и позавчера утром, будто это его дом, его территория, его хозяйство, которым он имеет полное право управлять и контролировать, даже находясь в совершенно неизвестном Гале месте.
Галя отвечала коротко. Односложно. «Хорошо», «Посмотрю», «Не знаю». Иногда вообще не отвечала, просто читала сообщение и оставляла без внимания. Но раздражение копилось внутри, оседало тяжёлым комком где-то в районе солнечного сплетения, и она не знала, что с этим делать, как от этого избавиться.
Ей долго казалось, что это временно. Что он просто переживает какой-то сложный период — кризис среднего возраста, стресс на работе, проблемы со здоровьем, о которых не хочет говорить. Что нужно просто подождать, дать ему время и пространство, не давить, не требовать объяснений, не устраивать истерик и скандалов.
Что однажды — может быть, через месяц, может, через год — он вернётся по-настоящему. Сядет напротив за этим же столом, посмотрит ей в глаза и скажет: «Прости меня. Я был неправ. Я вёл себя как последний эгоист. Давай начнём всё сначала, с чистого листа».
Но этого «однажды» не наступало. Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы превращались в полгода, потом в год. И Галя постепенно, медленно, болезненно начала понимать одну простую истину: он не переживает никакой период. Это и есть их новая норма. Их новая реальность.
Он просто удобно устроился. Имеет дом, куда всегда можно вернуться, когда захочется или когда станет неуютно в том другом месте, где он проводит остальное время. Имеет жену, которая молча терпит, не задаёт лишних вопросов, не устраивает сцен ревности. Имеет пространство, которое всегда готово принять его обратно — без упрёков, без претензий, без последствий.
И она позволяла этому происходить. Год. Целый год она позволяла.
Пока однажды он не приехал снова.
Это случилось в субботу вечером, когда Галя мыла полы на кухне. Она была босиком, в старой выцветшей футболке с логотипом давно забытой рок-группы и мятых спортивных штанах. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни капли косметики, руки покраснели от горячей воды.
Он вошёл без предупреждения — как всегда. С привычным уже видом хозяина, которому не нужно спрашивать разрешения. Не поздоровался, не извинился за вторжение, не спросил, удобно ли сейчас. Просто бросил куртку на спинку стула прямо поверх её кардигана и начал методично осматривать квартиру, словно инспектор на проверке общежития.
Он заглянул в ванную комнату, прищурился.
— В ванной плитка треснула, — констатировал он деловым тоном, не обращаясь ни к кому конкретно. — Я же говорил, что надо было сразу мастера вызвать, а не откладывать. Теперь хуже будет, дороже обойдётся ремонт.
Галя продолжала отжимать тряпку над ведром, не оборачиваясь, не реагируя. Механически водила руками, выкручивая воду, слушая, как она стекает обратно.
Он прошёл дальше, открыл холодильник. Долго изучал содержимое, двигая банки и контейнеры, заглядывая вглубь.
— Холодильник гудит слишком громко, — добавил он, не закрывая дверцу. — Компрессор, наверное, изношен. Пора менять. И что это вообще за продукты? — он достал баночку йогурта, посмотрел на дату. — Просроченный. На три дня. Ты следишь вообще за тем, что покупаешь? За сроками годности?
Галя медленно выпрямилась. Положила тряпку на край ведра аккуратно, ровно. Вытерла руки о штаны. Повернулась к нему.
Он стоял у холодильника, держа злополучный йогурт в руке, и продолжал говорить — напористо, уверенно, будто читал лекцию нерадивому студенту или подчинённому, который постоянно всё делает не так:
— Ещё окна надо помыть. Посмотри, какие грязные. Через них уже света почти не проходит. И шторы давно пора постирать, они пылью покрылись. Вообще, если честно, тут порядок навести не мешало бы. Я понимаю, ты работаешь, устаёшь, но всё-таки…
Он говорил так естественно, так обыденно, будто отсутствовал не месяцами, не неделями, а лишь ненадолго выходил — в магазин за хлебом, на работу, к старому другу на пару часов. Будто имел безусловное право возвращаться когда вздумается и оценивать, критиковать, указывать, как ей здесь жить без него.
Будто это его территория, его крепость, его правила чистоты и порядка, которые она обязана соблюдать.
Галя слушала молча. Не перебивала, не возражала. Медленно прошла к столу, отодвинула стул. Села. Взяла полотенце, которое сушилось на спинке, и начала методично складывать его — ровно, аккуратно, разглаживая каждую складку пальцами, будто это самое важное дело в её жизни прямо сейчас.
А он продолжал. Перечислял дальше, входя в раж: пыль на книжных полках, не работающая уже месяц лампочка в коридоре, которую она всё никак не могла заменить, царапина на столешнице, которую нужно было срочно замазать специальным карандашом, иначе разойдётся дальше.
Его голос звучал ровно, методично, даже буднично, словно он зачитывал список покупок или составлял смету на ремонт, а не выдавал поток претензий человеку, которого не видел месяц.
Когда поток слов наконец иссяк и он замолчал, видимо ожидая какой-то реакции — согласия, извинений, обещаний всё исправить, — Галя медленно подняла глаза.
Посмотрела на него долго, пристально, изучающе. Так, словно видела впервые и пыталась понять, кто это вообще стоит на её кухне.
Он стоял у холодильника, всё ещё с баночкой йогурта в руке, слегка растерянный от тишины. В его позе, в выражении лица, в прищуре глаз читалось привычное ожидание согласия. Он явно был уверен, что она сейчас кивнёт, виновато улыбнётся, скажет «да, ты прав, я всё исправлю, обещаю».
Но вместо этого Галя закончила складывать полотенце, положила его на стол ровной стопкой и спокойно, очень спокойно произнесла:
— Ты удобно устроился, правда?
Он моргнул несколько раз. Не сразу понял.
— Что? О чём ты?
— Ты удобно устроился, — повторила Галя медленно, отчётливо выговаривая каждый слог, каждую букву. — Пришёл, поел то, что я приготовила, поспал на моём диване, укрылся моим пледом. И снова исчез на неделю. А может, на месяц — кто знает. При этом претензии, замечания, требования — как у полноправного хозяина этого дома.
В комнате повисла тишина. Странная, непривычная, тяжёлая, почти осязаемая. Даже уличный шум за окном — вечный гул машин, крики детей, лай собак — словно затих на мгновение, давая этим словам прозвучать в полную силу.
Муж медленно опустил йогурт на стол. Нахмурился. В его лице появилось напряжение.
— О чём ты вообще говоришь? — голос его стал настороженным, но всё ещё пытался сохранять привычную уверенность. — Я живу здесь. Это мой дом тоже. Имею полное право высказывать своё мнение о том, что здесь происходит.
— Живёшь? — Галя усмехнулась коротко, без тени улыбки, почти с горечью. — Серьёзно? Ты называешь это «живёшь»? Ты здесь не живёшь уже очень давно. Год как минимум. Ты здесь останавливаешься. Иногда. Когда тебе это удобно или выгодно.
— Галя, не начинай, пожалуйста…
— Я не начинаю, — твёрдо перебила она, и в голосе её не было ни злости, ни истерики — только холодная решимость. — Я заканчиваю. Наконец-то заканчиваю то, что надо было закончить ещё полгода назад.
Она встала из-за стола. Медленно прошла к окну, скрестила руки на груди. Посмотрела вниз, на вечерний двор: на детскую площадку, где качались пустые качели от ветра, на скамейки, где сидели старушки с вязанием, на фонари, которые только начинали загораться в сгущающихся сумерках.
— Знаешь, что я поняла за этот год? — продолжала она, не оборачиваясь, глядя в окно. — Что я живу в каком-то странном режиме ожидания. Постоянного, изматывающего ожидания. Я жду, когда ты вернёшься. Жду, когда ты наконец объяснишь, что вообще происходит. Жду, когда ты перестанешь быть гостем и снова станешь мужем.
Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза.
— Но я больше не собираюсь ждать. Достаточно. Этот дом — мой. Моя жизнь — моя. И они больше не находятся в режиме вечного ожидания, когда неизвестно, вернёшься ты или нет, позвонишь или нет, объяснишь хоть что-нибудь или опять промолчишь.
— Ты… — он сглотнул, и впервые за всё время на его лице появилась растерянность. — Ты что, хочешь развестись? Серьёзно? Из-за какой-то бытовой ссоры?
— Это не бытовая ссора, — спокойно ответила Галя. — Это итог года твоего отсутствия. Я хочу, чтобы ты забрал свои вещи — всё, что тебе нужно, — и больше не возвращался сюда без предварительной договорённости. Без моего согласия и разрешения.
— Но…
— Если тебе нужен дом — найди свой. Купи, сними, попроси у родителей, у друзей — мне всё равно. Если тебе нужна жена — будь мужем, а не временным постояльцем. А если ты просто хочешь иметь запасной аэродром, куда можно приземлиться, когда основной вариант недоступен, — извини. Я больше не аэродром. Я больше не запасной вариант.
Он стоял неподвижно, не двигаясь, глядя на неё так, словно видел впервые в жизни. Открыл рот, закрыл. Потом снова открыл, пытаясь что-то сказать:
— Ты… ты серьёзно сейчас? Это не шутка?
— Абсолютно серьёзно. Более серьёзно, чем когда-либо за последний год.
— Галя, давай сядем, поговорим нормально, спокойно, по-взрослому. Обсудим всё…
— Нет, — жёстко оборвала она, качая головой. — Время разговоров давно прошло. Я пыталась говорить. Много раз. Спрашивала, что происходит. Предлагала обсудить нашу ситуацию. Ты не слушал. Ты отмалчивался, уходил от ответов, исчезал на недели. Ты был слишком занят своей параллельной жизнью, в которой я — всего лишь удобная опция на случай, если основной план не сработает.
Она решительно прошла в прихожую. Открыла шкаф, где на верхней полке пылился его старый походный рюкзак — тот самый, что он не брал уже года три, но так и не выбросил. Достала, бросила на пол у его ног.
— Собирай свои вещи. У тебя есть полчаса.
Муж стоял в дверях между кухней и коридором, смотрел то на рюкзак, то на неё, то снова на рюкзак. Не двигался. Словно не верил, что это происходит на самом деле.
— Куда я пойду? В такое время? Уже почти девять вечера…
— Туда, откуда обычно приходишь, — ответила Галя ровно, без эмоций. — У тебя явно есть какое-то место, где ты проводишь все эти недели и месяцы. Вот туда и иди. Я больше не хочу знать, где это, что это, с кем ты там.
— Галя…
— Собирай. Время идёт.
Он собирался быстро и молча. Больше не пытался спорить, уговаривать, объясняться. Просто ходил по квартире, запихивал вещи в рюкзак наспех, не складывая аккуратно — скомканные футболки, помятые джинсы, носки, нижнее бельё, зарядки от телефона и планшета, наушники.
Галя стояла рядом, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и молча следила за процессом. Внимательно смотрела, чтобы он случайно не взял что-то её, не перепутал вещи.
Когда он закончил — застегнул молнию рюкзака, надел куртку, обулся, — Галя протянула открытую ладонь вперёд:
— Ключи.
Он замер, глядя на её руку. Не сразу понял.
— Какие ключи?
— От квартиры. Давай сюда. Сейчас.
— Галь, ну это же…
— Ключи, — повторила она жёстко, не опуская руки. — Немедленно.
Он медленно полез в карман джинсов. Достал связку — там было три ключа: от подъезда, от квартиры, от почтового ящика. Замешкался.
Галя не стала ждать, пока он передумает или начнёт торговаться. Просто шагнула вперёд и забрала связку сама — быстрым, резким движением, выхватив из его ладони. Сжала в кулаке так крепко, что металл впился в кожу.
— Это ошибка, — сказал он глухо, надевая рюкзак на плечи, расправляя лямки. — Большая ошибка. Ты пожалеешь об этом. Обязательно пожалеешь, когда останешься совсем одна.
— Может быть, — спокойно кивнула Галя, не разжимая кулак. — Вполне возможно, что пожалею. Но знаешь что? Это будет моя ошибка. Мой выбор. В моём доме. В моей жизни. И мне с этим жить, а не тебе.
Он ещё постоял несколько секунд в дверях, явно ожидая, что она передумает, смягчится, скажет «ладно, оставайся, я погорячилась». Но она молчала, просто смотрела на него спокойным, твёрдым взглядом.
Дверь закрылась. Негромко, но окончательно. Лестничная площадка огласилась топотом тяжёлых ботинок, шуршанием куртки, потом звуки стихли — он спустился вниз, вышел из подъезда.
Галя осталась стоять в прихожей один на один с тишиной. Сжимала ключи в руке так сильно, что металл врезался в ладонь, оставляя красные вмятины, но она не разжимала пальцы. Стояла и слушала тишину своей квартиры.
Потом медленно, очень медленно прошла на кухню. Открыла мусорное ведро. И бросила туда связку ключей. Не положила в ящик стола на хранение, не повесила на крючок — именно в мусор, к очисткам от картошки и использованным чайным пакетикам. Пусть будет символично.
Села за стол, сложила руки перед собой, положила на них голову.
Когда дверь закрылась за ним окончательно, Галя не почувствовала облегчения. Не сразу. Сначала было просто очень пусто. Очень тихо. Слишком тихо для квартиры, где ещё минуту назад кто-то ходил, собирал вещи, хлопал шкафами.
Она просидела так минут десять, может, пятнадцать. Не плакала — слёз не было, они куда-то исчезли, высохли за этот год. Просто сидела и пыталась осознать, что произошло. Что она только что сделала.
Потом встала. Пошла на кухню, налила себе воды из-под крана. Выпила залпом — холодную, обжигающую горло. Потом ещё стакан. Руки дрожали совсем чуть-чуть, почти незаметно, но она замечала каждую дрожь.
Села за стол и просто сидела, глядя в окно. За стеклом медленно сгущались вечерние сумерки, превращаясь в ночь. Зажигались огни в окнах соседних домов — жёлтые прямоугольники в темноте. Где-то играли дети, где-то лаяла собака, где-то кто-то громко ругался.
Жизнь продолжалась. Обычная, шумная, равнодушная к её маленькой личной революции.
Галя не плакала. Странно, но слёз действительно не было. Вместо них внутри росло что-то совсем другое — не радость, не грусть, не облегчение. Ясность. Впервые за очень долгое время — просто чистая, незамутнённая ясность.
Впервые за год она не ждала. Не прислушивалась к каждому звуку в подъезде. Не вздрагивала от телефонных звонков. Не планировала в уме, что скажет, если он вдруг позвонит или вернётся. Не пыталась угадать его настроение по тембру голоса в сообщениях.
Он не вернётся. Точнее, может и вернётся, но она его не впустит. И это было правильно. Она знала это всем существом.
Галя встала, подошла к раковине. Помыла ту самую чашку — его любимую, из которой он всегда пил чай, никогда не убирая за собой. Вытерла насухо полотенцем. И поставила в шкаф. Не на обычную полку, а повыше. На самую верхнюю. Туда, где стояли бокалы, которыми никто не пользуется. Чтобы не натыкаться взглядом каждый день.
Потом методично прошлась по всей квартире. Открыла все окна настежь — во всех комнатах, даже несмотря на прохладный октябрьский вечер и ветер. Пусть выветрится его запах — табак, одеколон, что-то ещё неуловимое, но узнаваемое. Пусть выветрится его присутствие, вся эта тяжёлая атмосфера ожидания, которая въелась в стены за год.
Через полчаса закрыла окна. Заварила себе мятный чай — большую кружку, с мёдом. Села на подоконник, поджав ноги, и пила медленно, маленькими глотками, глядя на ночной двор.
В квартире стало тихо. Не гнетуще тихо, не пусто — просто спокойно. Ровно. По-домашнему безопасно.
Галя легла спать очень поздно, когда стрелки часов показывали далеко за полночь. Лежала в темноте, укрывшись одеялом по самый подбородок, и думала: завтра начнётся совсем другая жизнь.
Без режима ожидания, когда не знаешь, вернётся он или нет, позвонит или промолчит, объяснит хоть что-то или снова будет делать вид, что всё нормально.
Теперь она будет жить для себя. Просыпаться, когда захочет — не прислушиваясь, не ли звуков за дверью. Готовить то, что хочет сама — а не с запасом на случай его внезапного появления. Мыть окна или не мыть, стирать шторы или нет — по своему собственному решению, а не потому, что кто-то, появляющийся раз в месяц на пару дней, посчитал их недостаточно чистыми.
Засыпая, Галя в последний раз подумала: а вдруг он всё-таки прав? Вдруг это действительно ошибка? Вдруг она пожалеет, когда проснётся завтра утром одна, когда пройдёт неделя, месяц, год в одиночестве?
Но тут же сама себе ответила: даже если пожалею — это будет моё сожаление, моя ошибка, мой опыт. Мой выбор. Моя жизнь. И мне с этим жить, а никому другому.
И этого было достаточно.
Более чем достаточно.
