Март пах сыростью и талым снегом. Я стояла в прихожей маминой квартиры, застёгивая куртку дрожащими пальцами, и слушала, как за закрытой дверью комнаты мама кричит Кристине:
— Ну как ты могла позволить ей уйти? Неблагодарная! Я её вырастила, а она бросает родную мать!
Я усмехнулась. Вырастила. Смешно.
Последний чемодан уже ждал меня в коридоре. Я обвела взглядом облупившиеся обои, затёртый линолеум, который мыла каждый день последние три года. Этот коридор помнил меня маленькой девочкой, помнил мои слёзы, когда мама в очередной раз говорила: «Кристина у нас красавица, а ты — умница. Каждому своё». Помнил, как я возвращалась из школы и сразу шла на кухню готовить ужин, потому что мама уставала на работе, а Кристина была «слишком нежной для домашних дел».
— Лен, ты правда уходишь? — Кристина выглянула из комнаты. Она была в новом халате — бирюзовом, шёлковом, который я заказала маме на день рождения, но который почему-то носила сестра.
— Правда, — коротко ответила я, поднимая чемодан.
— Но мы же договаривались! Ты сказала, что побудешь с мамой ещё немного!
Я поставила чемодан обратно и медленно повернулась к сестре.
— Мы договаривались? Серьёзно? Крис, я «побыла» с мамой три года. Три года я меняла памперсы, готовила, стирала, водила по врачам. Три года я брала отгулы на работе, чтобы успеть свозить её на процедуры. Три года я не ходила в кино, не встречалась с друзьями, не устраивала личную жизнь. А ты приезжала раз в месяц на пару часов, целовала маму в щёчку и уезжала обратно в свою прекрасную жизнь.
— Ну у меня работа! — Кристина скрестила руки на груди. — Я не могу бросить всё, как ты.
— Я не бросила всё. Я взяла удалённую работу специально, чтобы быть с мамой. А ты просто не хотела приезжать.
— Это несправедливо, — Кристина надула губы, и я увидела в ней ту же капризную девочку, которая всегда получала лучший кусок пирога, новую куклу, мамино внимание. — Я тоже люблю маму.
— Знаю, — я кивнула. — Особенно её квартиру. Двухкомнатную, в центре. Хорошая недвижимость, правда?
Кристина побледнела.
— Ты о чём?
Я достала из кармана куртки смятый листок — ксерокопию договора дарения, который случайно нашла позавчера в маминых бумагах, когда искала медицинскую карту.
— О том, что мама переписала на тебя квартиру. Месяц назад. Всё — квартиру, дачу, даже вклад в банке. Поздравляю, Крис. Ты добилась своего.
Тишина повисла такая плотная, что я услышала, как в комнате мама передвинула стакан на тумбочке.
— Лена, я могу объяснить… — начала Кристина, но я подняла руку.
— Не надо. Я всё поняла. Ты приехала тогда среди недели, помнишь? Сказала, что соскучилась. Привезла торт, цветы. Я ещё удивилась. А потом вы с мамой закрылись в комнате на два часа. Вы ведь уже были у нотариуса, да?
Кристина молчала, кусая губу.
— А знаешь, что самое смешное? — я почувствовала, как слёзы жгут глаза, но заставила себя улыбнуться. — Я даже не из-за квартиры злюсь. Я бы отдала её тебе просто так, если бы ты попросила. Мне не нужна эта квартира. Мне нужна была семья. Мама, которая хоть раз сказала бы «спасибо». Сестра, которая разделила бы со мной эту ношу. Но вместо этого вы решили всё за моей спиной.
— Мама сама решила, — тихо сказала Кристина. — Она сказала, что я её любимая дочь. Что ты и так живёшь здесь бесплатно, а я… я должна получить что-то взамен того, что не могу быть рядом.
Я рассмеялась. Рассмеялась по-настоящему, до слёз.
— Взамен того, что не можешь быть рядом. Гениально. Крис, а ты знаешь, сколько раз за эти три года мама звала тебя? Сколько раз плакала ночами и шептала твоё имя? Ты была рядом хоть раз, когда ей было по-настоящему плохо?
— Я не могла…
— Нет, ты не хотела. Это разные вещи.
Я взяла чемодан и направилась к двери. Кристина схватила меня за рукав.
— Лен, подожди! А как же мама? Я… я не справлюсь одна. Я не умею за ней ухаживать. Я не знаю, какие лекарства ей давать, как с ней разговаривать, когда у неё начинается приступ…
— Научишься, — я высвободила рукав. — У меня тоже не было инструкции. Просто делала что нужно. День за днём.
— Но…
— Крис, — я посмотрела сестре в глаза. Голубые, как у мамы. Красивые. — Ты хотела мамино наследство? Вот и её к себе забирай.
Я открыла дверь и шагнула на лестничную площадку. Холод ударил в лицо, но я почувствовала себя легче, чем за последние три года.
— Ты не можешь просто уйти! — закричала Кристина мне вслед. — Это бесчеловечно! Она твоя мать!
Я обернулась в последний раз.
— Она давно выбрала, кто из нас её любимая дочь. Живите с этим выбором.
Дверь захлопнулась. Я слышала, как Кристина заплакала за ней, но не вернулась. Вместо этого я начала спускаться по лестнице, считая ступеньки. Девятнадцать. Как девятнадцать лет, что я прожила в этой квартире до того, как съехала в первый раз.
Тогда я уехала в другой город, поступила в университет, думала, что начну новую жизнь. Но мама заболела, и я вернулась. Потому что так делают хорошие дочери. Потому что мне казалось, что в болезни она, наконец, увидит меня. Оценит то, что я делаю. Полюбит.
Но она любила Кристину. Всегда любила. И продолжала любить даже сейчас, когда любимая дочь приезжала раз в месяц с дорогими подарками и уезжала через час, оставляя меня вытирать слёзы с маминых щёк.
На улице я поймала такси. Водитель — мужчина лет пятидесяти с добрым лицом — помог мне загрузить чемодан.
— Куда везём? — спросил он.
Я назвала адрес квартиры, которую сняла неделю назад. Однокомнатная, на окраине, зато моя. Совсем моя.
Пока мы ехали, я смотрела в окно на знакомые улицы. Вот булочная, где я покупала маме любимые пирожки с капустой. Вот аптека, где я так хорошо знала фармацевта, что она давала мне скидку. Вот парк, где я гуляла с мамой, когда ей становилось легче, толкая перед собой инвалидное кресло.
Телефон завибрировал. Кристина.
«Лена, мама плачет. Говорит, что ты неблагодарная дрянь. Что всегда любила меня больше, потому что я хотя бы не пытаюсь её контролировать».
Я усмехнулась. Контролировать. Значит, когда я напоминала маме выпить таблетки — это контроль. Когда я не давала ей есть жирное и сладкое, потому что врач запретил — это контроль. Когда я тратила свои деньги на лекарства и процедуры — тоже контроль.
Ещё одно сообщение:
«А ты знаешь, что ты страшная? Мама говорит, что всегда стыдилась показывать тебя своим подругам. Говорит, что я — её гордость, а ты — разочарование».
Я выключила телефон и убрала его в сумку. Достаточно. Хватит читать эти послания. Хватит впитывать яд.
Новая квартира встретила меня тишиной. Непривычной, почти звенящей тишиной. Никто не звал меня из комнаты. Никто не просил принести воды, поправить одеяло, включить телевизор. Я стояла посреди пустой комнаты — мебель должны были привезти только завтра — и впервые за три года не знала, что делать.
Потом села на пол, прислонилась спиной к стене и заплакала. Тихо, без всхлипов, просто пустив слёзы течь по щекам. Плакала не из-за квартиры, не из-за наследства. Плакала, потому что всё это время я надеялась. Надеялась, что мама однажды проснётся и скажет: «Леночка, спасибо тебе. Я вижу, как ты стараешься». Надеялась, что Кристина приедет и скажет: «Прости, что не помогала. Давай вместе». Надеялась на чудо, которое не произошло.
Телефон снова завибрировал, но я не стала смотреть. Вместо этого открыла окно — квартира была на первом этаже — и впустила в комнату весенний воздух. Пахло талым снегом, сырой землёй и чем-то новым. Чем-то, что ещё только должно было начаться.
Первая ночь в новой квартире прошла на надувном матрасе. Я лежала, слушая незнакомые звуки — шум машин, чьи-то шаги в подъезде, музыку из соседней квартиры — и чувствовала себя странно. Свободно и одиноко одновременно.
Утром меня разбудил звонок в дверь. Я накинула халат и открыла. На пороге стояла соседка — женщина лет сорока с весёлым лицом и пакетом в руках.
— Доброе утро! Я Марина, живу через стену. Увидела вчера, что вы въезжаете, решила принести пирог. Традиция у нас такая — встречать новых соседей.
Я растерянно взяла пакет, ощущая, как что-то тёплое разливается в груди.
— Спасибо, — только и смогла сказать я.
— Если что-то нужно — стучите. У меня сын подросток, поможет мебель собрать, если что. И вообще, — Марина улыбнулась, — рада, что у нас появилась новая соседка.
Когда дверь закрылась, я открыла пакет. Там был пирог с яблоками, ещё тёплый. Я отломила кусочек и съела, стоя у окна. Было вкусно. Может быть, даже вкуснее, чем те пироги, которые я столько лет пекла для мамы.
Днём приехала мебель. Сын Марины — Данила, высокий парень с дредами и добрыми глазами — действительно помог всё собрать. Работал быстро и ловко, рассказывая про учёбу в колледже, про группу, в которой играет на барабанах, про девушку, с которой недавно начал встречаться.
— А у вас есть кто-то? — спросил он, прикручивая ножку к дивану.
Я задумалась. Три года назад был Андрей. Он ушёл через полгода после того, как я вернулась к маме. Сказал, что не готов ждать, пока я освобожусь. Что хочет нормальную семью, а не женщину, которая всё время с кем-то другим.
— Нет, — ответила я. — Не было времени.
— А теперь будет, — Данила подмигнул. — Здесь рядом хорошее кафе, туда ходит молодёжь. Если хотите, могу показать.
Я улыбнулась. Когда в последний раз кто-то предлагал мне пойти куда-то просто так, для удовольствия?
Вечером я сидела на своём новом диване, пила чай и смотрела в окно. Телефон лежал рядом, выключенный. Я знала, что там десятки сообщений от Кристины. Знала, что она паникует, не справляется, требует вернуться. Но я не включала телефон. Не сегодня.
Сегодня я позволила себе просто быть. Сидеть в тишине, пить чай, слушать музыку из соседней квартиры. Думать о себе. О том, кто я такая без роли вечной сиделки, без роли нелюбимой дочери.
На следующий день я всё-таки включила телефон. Сорок три пропущенных от Кристины, пятнадцать сообщений. Я открыла переписку.
Первые сообщения были гневными: «Как ты могла!», «Ты бессердечная эгоистка!», «Мама права насчёт тебя!»
Потом паническими: «Лена, я не знаю, что делать, у мамы поднялась температура», «Она не хочет есть», «Какие таблетки давать от боли?»
Последние были почти отчаянными: «Пожалуйста, ответь», «Мне страшно», «Я не справляюсь».
Я набрала ответ: «Номер врача в красной записной книжке на кухне. Таблетки от боли — белая коробочка на второй полке в ванной, две штуки после еды. Если температура выше 38,5 — вызывай скорую».
Через минуту пришёл ответ: «Спасибо. Лена, когда ты вернёшься?»
Я посмотрела на эти слова долго. Потом написала: «Никогда, Крис. Это твоя жизнь теперь. Ты хотела наследство — получила. Всё, что с ним связано».
«Но я не хотела ТАК! Я думала, мы будем делить обязанности…»
«Ты думала, что получишь квартиру, а я буду и дальше ухаживать за мамой бесплатно. Так не работает».
«Ты и правда не вернёшься?»
«Нет».
После этого Кристина не писала три дня.
Я вернулась на работу в офис. Коллеги встретили меня радостно — они знали, что последние годы я работала удалённо из-за мамы. Шеф даже устроил небольшой праздник с тортом и шампанским.
— Рады видеть тебя среди живых, — сказала Оля, моя коллега и единственная подруга, которая не отвернулась за эти годы. — Как там дела?
— Я съехала, — коротко ответила я.
Оля присвистнула.
— Серьёзно? И как?
— Странно. Хорошо. Страшно. Всё вместе.
— Понимаю, — Оля сжала мою руку. — Но ты молодец. Правда.
В обед мы сидели в кафе напротив офиса, и я рассказала ей всё. Про договор дарения, про Кристину, про последние слова мамы, переданные через сестру.
— И ты знаешь, что самое ужасное? — сказала я, допивая кофе. — Я всё ещё чувствую себя виноватой. Как будто я та, кто поступила плохо.
— Это нормально, — Оля покачала головой. — Годы манипуляций не проходят за один день. Но послушай меня: ты не виновата. Ты отдала три года своей жизни, а они даже не сказали спасибо. Ты имеешь право жить для себя.
Я кивнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Но на этот раз они были другими. Не горькими, а освобождающими.
Через неделю Кристина позвонила. Я долго смотрела на экран, прежде чем ответить.
— Алло.
— Лена, — голос сестры был усталым, почти незнакомым. — Мне нужна твоя помощь.
— Я уже помогла. Дала тебе инструкции.
— Нет, ты не понимаешь. Мама… она очень плохая. Врачи говорят, что ей осталось недолго. Может, несколько месяцев.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, но заставила себя дышать ровно.
— Мне жаль.
— Лена, она просит тебя. Хочет извиниться.
Я рассмеялась.
— Сейчас, когда ей осталось жить несколько месяцев. Как удобно.
— Не будь такой жестокой!
— Крис, три года я не была жестокой. Три года я была мягкой, покладистой, готовой на всё. И что я получила? Пинок под зад и слова, что я страшная и неблагодарная. Так что не говори мне про жестокость.
— Но она умирает…
— Все мы умираем, Крис. Просто у некоторых есть время понять, что они натворили. У мамы такое время было. Три года. Она могла сказать «спасибо» хоть раз. Могла не переписывать квартиру за моей спиной. Могла относиться ко мне как к дочери, а не как к бесплатной сиделке.
— Пожалуйста…
— Нет. И знаешь что, Крис? Передай маме, что я её прощаю. Но приезжать не буду.
Я положила трубку и выключила телефон. Руки дрожали, сердце билось как сумасшедшее, но внутри была странная ясность.
Прошёл месяц. Я начала ходить в тренажёрный зал — впервые в жизни у меня было время заниматься собой. Познакомилась с соседом сверху, Максимом, программистом с чувством юмора и добрыми глазами.
Мы пили кофе по вечерам, разговаривали обо всём на свете. Он не спрашивал про мою семью, и я ценила это. Просто принимал меня такой, какая я есть сейчас. Без прошлого, без багажа.
Кристина больше не звонила. Писала иногда — короткие сообщения о маминым состоянии. Я читала их, но не отвечала. Это была их жизнь теперь. Не моя.
Однажды вечером, когда мы с Максимом сидели на крыше дома и смотрели на звёзды, он спросил:
— Ты счастлива?
Я задумалась. Была ли я счастлива? Скорее, спокойна. Впервые за много лет просто спокойна. Без вины, без постоянной тревоги, без ощущения, что я кому-то должна.
— Я на пути к этому, — ответила я честно.
Он кивнул и взял меня за руку. Мы сидели так молча, и я думала о том, как странно устроена жизнь. Иногда нужно уйти, чтобы найти себя. Захлопнуть дверь, чтобы открыть новую. Сказать «нет», чтобы научиться говорить «да» самой себе.
Когда Кристина написала, что мама умерла, я была на работе. Сообщение было коротким: «Мама ушла этим утром. Похороны в субботу».
Я посмотрела на экран, ожидая хлынувших слёз, но их не было. Только пустота и странное облегчение. Теперь всё закончилось. Больше не будет ночных звонков, требований вернуться, обвинений в чёрствости.
Я пришла на похороны. Стояла в сторонке, пока Кристина рыдала у гроба, принимала соболезнования, играла роль убитой горем дочери. Мамины подруги косились на меня с осуждением — наверняка Кристина рассказала им, какая я бессердечная.
После похорон сестра подошла ко мне.
— Спасибо, что пришла, — сказала она. Лицо осунулось, под глазами тёмные круги. Три месяца сделали своё дело.
— Я пришла попрощаться, — ответила я. — С мамой. И с тобой тоже.
— Лена, подожди. Может, мы могли бы… начать всё сначала? Ведь мы с тобой — это всё, что у нас есть. Семья.
Я посмотрела на сестру. Красивую, измотанную, потерянную. Когда-то я мечтала, что мы будем близки. Что она станет мне не просто сестрой, а подругой. Но это были мечты маленькой девочки, которой хотелось быть любимой.
— Знаешь, Крис, семья — это не те, с кем ты связана кровью. Семья — это те, кто рядом, когда тебе плохо.
— Но…
— Береги себя, Кристина. И квартиру тоже. Это всё, что ты хотела.
Я развернулась и пошла прочь. Не оглядываясь.
