Марина стояла у окна и смотрела, как во дворе дворник сгребает мокрые листья в кучу. Октябрь выдался тёплым, и листья никак не хотели умирать красиво — они падали зелёными, желтели прямо на земле и прилипали к асфальту жирными пятнами. Она держала в руках кружку с остывшим чаем и думала о том, что примерно так же чувствует себя последние три года — падает зелёной, желтеет прямо на ходу, и никто не замечает.
За спиной хлопнула дверь. Антон пришёл раньше обычного.
— Пробки рассосались, — сказал он, не здороваясь, и сразу прошёл на кухню. Она слышала, как он открывает холодильник, гремит посудой. — Есть что поесть нормальное?
Марина не ответила. Она смотрела на дворника.
— Мариш, — уже мягче, — ты слышишь?
— Слышу.
Она обернулась. Антон стоял в проёме кухонной двери с куском сыра в руке — большой, немного обрюзгший за последние годы, с вечной усталостью в глазах, которую она когда-то принимала за глубину. Он был в той же серой рубашке, что и вчера. Или позавчера. Марина перестала замечать.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Нет. Всё хорошо.
Он кивнул с облегчением, как человек, который задал вопрос из вежливости и очень рад, что можно не вникать. Откусил сыр, вернулся на кухню, и Марина снова повернулась к окну.
Дворник закончил с листьями. Он постоял немного, глядя на ровную кучу, потом достал телефон и, судя по лицу, улыбнулся чему-то там, в экране. Марина почувствовала укол зависти — острый, как заноза.
Всё началось, как обычно, с Валентины Сергеевны.
Мать Антона появлялась в их жизни внезапно, как стихийное бедствие, и так же внезапно исчезала — оставляя за собой разрушения, которые приходилось разгребать Марине. Не буквально, конечно. Просто после каждого визита или звонка Антон становился другим — деревянным, виноватым, готовым на всё, лишь бы загасить в себе это чувство, которое Марина про себя называла «сыновьим долгом имени Валентины Сергеевны».
Мать умела звонить в нужный момент. Когда они только получили квартиру в ипотеку — позвонила и сказала, что ей нужно поменять окна, потому что дует, и она простужается, и давление, и вообще она одна, совсем одна, и никому не нужна. Окна обошлись в восемьдесят тысяч. Потом была кровля на даче в Подмосковье — старая, прогнившая, вода капала прямо на кровать, разве можно так жить? Кровля — ещё сто двадцать. Потом зубы. Потом холодильник — старый совсем сломался, а она же не может без холодильника! Новый холодильник — шестьдесят пять.
Марина не считала. Считала бухгалтерия в её голове, которая включалась сама, помимо воли.
Она никогда не скандалила. Это было принципиально — она видела, как скандалят другие жёны, и знала, что это не работает. Антон при скандале закрывался, как устрица, и потом неделю ходил обиженным. Марина предпочитала говорить спокойно, по-взрослому, объяснять. Они разговаривали. Антон кивал, соглашался, говорил «ты права, больше так не будет» — и потом снова звонила Валентина Сергеевна.
Три года назад они с Антоном договорились откладывать деньги на кухню. Старая совсем развалилась — петли на шкафчиках едва держались, столешница вздулась от воды, фасады облупились так, что страшно было гостей звать. Марина выбрала гарнитур — белый, с деревянными вставками. Красивый. Такой, чтобы утром не хотелось уходить из кухни. Открыли вклад, назвали его «Кухня» — Антон сам предложил назвать, сказал, что так будет проще копить, когда видишь цель.
За три года они накопили почти всё необходимую на кухню и встроенную технику сумму.
В июне позвонила Валентина Сергеевна и сказала, что хочет поставить на даче баню. Она всю жизнь мечтала о бане. Разве много она просит? Она же мать. Она в них вложила всё, что у неё было.
Антон пришёл домой с видом человека, которого долго везли на расстрел, а потом помиловали в последнюю минуту, но осадок остался.
— Слушай, — начал он, садясь за кухонный стол и глядя на облупившийся фасад, — мама говорит…
— Я знаю, что говорит мама, — сказала Марина. — Она позвонила мне тоже.
Антон удивился.
— И что ты сказала?
— Что мы подумаем.
— Ну вот. Надо бы помочь. Она одна, ей…
— Антош. — Марина подошла, села напротив. Взяла его руки в свои. — У нас есть деньги на кухню. Мы три года откладывали. Ты помнишь?
— Помню. Но кухня подождёт. Мама уже немолодая, ей баня полезна, суставы…
— Кухня не подождёт, — сказала Марина, и в голосе её что-то такое было, что Антон замолчал и посмотрел на неё внимательнее, чем обычно.
Но потом всё равно помог.
Валентина Сергеевна получила баню. Сруб, печку, предбанник с лавочками. Антон снял деньги с вклада — половину — и перевёл матери. Оставшиеся так и лежали. Марина смотрела на цифру в приложении и думала: вот столько стоит её мечта о нормальной кухне. Меньше половины.
Мама Марины жила в однушке на Войковской. Звали её Лидия Павловна, и она была полной противоположностью Валентины Сергеевны — тихая, неловкая в своей скромности, никогда ничего не просившая. Когда Марина спрашивала «мам, тебе что-нибудь нужно?», она отвечала: «Да нет, всё есть, не беспокойся». Это была неправда. Лидии Павловне было много чего нужно, просто она не умела об этом говорить. Не умела так, как умела Валентина Сергеевна, — с давлением, со слезой в голосе, с точно выверенным чувством вины.
Лидия Павловна мечтала об огороде.
Она выросла в деревне, всю жизнь прожила с землёй, и переезд в Москву тридцать лет назад так и не вытравил из неё эту деревенскую тягу к грядкам, к запаху свежей земли, к помидорам, которые ешь прямо с куста, солёным от солнца. В однушке на Войковской она держала горшки с помидорами на подоконнике. Маленькие, кисловатые, но свои. Марина каждый раз, приходя к матери, видела эти горшки и ей становилось грустно.
В августе у соседки Лидии Павловны по лестничной клетке совсем плохо стало со здоровьем. Наследников у неё не было, и дачу — маленькую, в шесть соток, в посёлке Малаховка, с домиком в две комнаты и разросшимся садом — соседка выставила на продажу.
Марина узнала об этом случайно — от матери, которая сказала об этом вскользь, мечтательно, как говорят о чём-то заведомо несбыточном.
— Представляешь, Маришка, Тихоновнина дача продаётся. Я там бывала, такой сад — яблони, вишни, земляника вдоль забора. Эх.
— Сколько просят? — спросила Марина.
— Да я не знаю. Дорого, наверное.
Марина узнала сколько просят. Для Малаховки это было недорого, потому что дом требовал ремонта, крыша текла в одном углу, и забор накренился, как пьяный.
Марина посидела вечером за кухонным столом — на котором облупился фасад — и посчитала. То, что лежало на вкладе. У неё самой была заначка — то, что она откладывала по чуть-чуть из своих, из премий, из того, что оставалось от продуктов, когда удавалось сэкономить. До нужной суммы не хватало тысяч семидесяти.
Она позвонила сестре.
Алёна работала врачом, детей не имела и про деньги говорила просто, без жеманства.
— Семьдесят? — переспросила она. — Дай мне два дня, я переведу.
— Алён, это же большие деньги…
— Марин, мама всю жизнь работала, ничего себе не позволяла. Ты помнишь, как она нам на выпускной платья шила, потому что купить не на что было? Я помню. Переведу. Не разоримся.
Марина положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Потом встала, оделась и поехала в банк.
Она закрыла вклад в среду, в половине третьего дня. Кассир — молодой парень с аккуратной бородкой — спросил, уверена ли она. Она сказала: да. Он спросил, понимает ли она, что теряет проценты за текущий период. Она сказала: понимаю. Он выдал ей деньги, и она убрала их в конверт, положила в сумку и вышла на улицу.
На улице было солнечно. Тот редкий октябрьский день, когда уже холодно, но небо такое синее, что хочется запрокинуть голову и просто стоять.
Марина запрокинула голову. Постояла.
Потом поехала к риелтору.
Сделку оформили быстро — в течение двух недель. Марина приезжала подписывать бумаги в перерывах между работой, врала Антону, что задерживается у подруги, у врача, в магазине. Ей было нехорошо от этой лжи — она не умела врать, у неё краснели уши, — но она говорила себе: подожди. Скоро.
Ключи она привезла матери в воскресенье.
Лидия Павловна открыла дверь в халате, с влажными волосами — только из душа, — и удивилась:
— Мариш? Ты же не говорила, что приедешь.
— Сюрприз, — сказала Марина и протянула связку ключей.
Мать посмотрела на ключи. Потом на дочь. Потом снова на ключи.
— Это что?
— Это ключи от дачи твоей соседки. Мы её купили.
— Кто купил? — не поняла Лидия Павловна.
— Мы с Алёной. Тебе. Это твоя дача, мам.
Пауза была долгой. Лидия Павловна стояла в дверях, держала ключи на раскрытой ладони, и Марина видела, как у неё дрожит подбородок — так, как дрожит у людей, которые всю жизнь приучали себя не плакать и разучились это делать правильно.
— Маришка, — сказала мать наконец, — ты с ума сошла?
— Немного, — согласилась Марина.
И тогда Лидия Павловна заплакала — некрасиво, по-настоящему, — и обняла дочь прямо в дверях, и они обе стояли так какое-то время, пока соседский кот не вышел из-за угла и не уставился на них с таким видом, будто происходящее было ему глубоко понятно.
Антон узнал в пятницу.
Ему позвонила Валентина Сергеевна. Это была её обычная тактика — узнавать новости окольными путями и приходить к сыну уже вооружённой. Откуда она узнала о даче, Марина так и не поняла — может, через общих знакомых, может, ещё как-то. Валентина Сергеевна умела узнавать то, что хотела узнать.
Антон пришёл домой в шесть вечера, и Марина с первого взгляда поняла: знает.
Он остановился у порога, не раздеваясь, и смотрел на неё — не злобно, нет, скорее с таким растерянным недоумением, как смотрит человек, которому только что сказали, что он всё время складывал числа неправильно.
— Ты зачем закрыла вклад? Я эти деньги маме обещал! — произнёс он наконец, и голос его был таким, каким бывает, когда человек очень старается не кричать.
Марина отложила книгу.
— Садись, — сказала она. — Пожалуйста.
— Что «садись»? Марин, ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Садись.
Он сел. На краешек дивана, всё ещё в куртке, и смотрел на неё с этим растерянным видом, и Марина вдруг подумала, что любит его — по-прежнему, несмотря ни на что, — просто эта любовь давно уже живёт где-то в подвале, куда она не заходит, потому что там темно и неуютно.
— Твоя мама, — начала она, — за последние семь лет получила от нас окна, кровлю, холодильник, зубы и баню. Это большие деньги. Я не считала целенаправленно, просто помню. А ты помнишь?
Антон молчал.
— Моя мама за эти семь лет не получила ничего. — Марина говорила спокойно, и сама удивлялась этому спокойствию — оно было настоящим, не наигранным, как бывает, когда долго к чему-то готовишься. — Не потому что мне было жалко. А потому что она не умеет просить. Она думает, что если попросит, то станет обузой. Она всю жизнь так думает.
— Марин…
— Подожди. — Она подняла руку. — Я не закончила. Мы три года копили на кухню. Ты помнишь, зачем мы её копили?
— Помню.
— А потом ты снял половину и отдал на баню. Я тебе ничего не сказала. Я решила, что ладно, накопим ещё. — Она помолчала. — А потом твоя мама скажет тебе, что ей нужен новый забор или ещё что-то. Ты мне ещё не успел рассказать, но она же уже звонила тебе?
Антон опустил голову.
— Я решила, что хватит, — сказала Марина просто. — Не потому что твоя мама плохая. Она нормальная. Она умеет получать то, что ей нужно, и это даже хорошо. Просто моя мама тоже нормальная. И она тоже заслуживает. Она вырастила нас с Алёной одна, Антош. Одна, понимаешь? Папа ушёл, когда мне было восемь, и она ни разу не пожаловалась, ни разу не сказала, как ей тяжело. Она шила нам платья на выпускной, потому что купить было не на что.
Антон молчал долго. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, такой, от которого не прячутся, просто ходят мокрые и делают вид, что так и надо.
— Сколько стоила дача? — спросил он наконец.
— То, что осталось на вкладе, то, что накопила я, и семьдесят — Алёна перевела.
Он кивнул. Посидел ещё.
— А маме я что скажу? Она же рассчитывала на забор.
И тут что-то во Марине дрогнуло — не со злостью, нет, с чем-то похожим на усталую нежность вперемешку с отчаянием.
— Антош, — сказала она тихо, — твоей маме шестьдесят три года. Она живёт на даче с баней, с нормальной кровлей, с хорошими окнами и с целым забором, который вы с братом ставили лет пять назад. Ей не нужен новый забор. Ей нужно чувствовать, что ты её не бросил. Это разные вещи.
Он поднял на неё глаза. Что-то в них изменилось — трудно было сказать, что именно.
— А нам с тобой что нужно? — спросил он.
— Нам? — Марина чуть улыбнулась. — Нам нужна нормальная кухня. Без облупившихся фасадов. И, наверное, нам нужно поговорить. По-настоящему. Не про деньги, а про всё остальное.
Антон снял куртку. Это был маленький жест, незначительный, но Марина заметила его. Он снял куртку и остался сидеть.
— Ты права, — сказал он. — Про маму — ты права. Я просто… не умею ей отказывать. Она начинает этим своим голосом, и я сразу чувствую себя восьмилетним.
— Я знаю.
— Это не оправдание.
— Нет, — согласилась Марина. — Но это объяснение. Это помогает понять.
Они помолчали. Дождь за окном усиливался, и в облупившихся фасадах кухонных шкафчиков отражался свет лампы — жёлтый, домашний.
— Покажи мне эту дачу, — сказал Антон вдруг.
— В смысле?
— Ну, фотографии. Что там за дача такая, на которую ты потратила наши кухонные деньги.
Марина достала телефон. Открыла фотографии — она снимала во время осмотра, ещё до покупки. Яблони в саду, густые, старые, с тёмными узловатыми ветками. Крыльцо с резными балясинами, облупившимися, но ещё крепкими. Земляника вдоль забора, уже отошедшая, с бурыми листьями. Маленький домик с двумя окошками, похожий на иллюстрацию из детской книжки.
Антон листал молча.
— Красиво, — сказал он наконец.
— Там яблони. Мама всю жизнь хотела яблони.
Он кивнул. Вернул телефон.
— Я поговорю с мамой, — сказал он. — Про забор. Объясню, что сейчас не можем.
— Она расстроится.
— Расстроится. — Он немного помолчал. — Ничего. Она переживёт.
Марина посмотрела на него — на эту серую рубашку, на этот усталый взгляд, в котором сейчас было что-то ещё, что-то, что она давно не видела, — и почувствовала, что подвальная дверь немного приоткрылась.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду.
Она встала, прошла на кухню, поставила чайник. Смотрела, как он закипает, и думала о матери — о том, как та, наверное, сейчас сидит на Войковской и смотрит на связку ключей. Может, уже звонила Алёне. Может, уже поплакала снова, но это были другие слёзы.
Весной они поедут в Малаховку. Надо будет починить крышу в том углу, где течёт, поправить забор, перекопать грядки. Лидия Павловна будет командовать, где что сажать, Алёна приедет, они будут жечь сухие ветки и печь картошку на углях, и мама будет смотреть на яблони с таким видом, что у Марины снова станут влажными глаза.
— Антош, — позвала она.
— Что?
— Та кухня, которую мы выбрали ещё в продаже. Давай копить снова.
Пауза.
— Давай к лету, — отозвался он. — Раньше не потяну. Маме всё-таки надо будет хоть немного помочь с забором.
Марина улыбнулась — сама себе, чайнику, облупившимся фасадам.
— К лету так к лету, — сказала она.
Чайник закипел.
