Ирина купила краску для стен ещё в марте — выбирала долго, часа три ходила по строительному магазину с веером образцов, пока не остановилась на тёплом кремовом оттенке. Продавец сказал, что это классика, что с таким цветом любая комната становится уютной. Ирина согласилась, купила три банки, принесла домой и поставила в кладовку. Так и стояли до сих пор.
Не потому что руки не доходили. Просто Роман всё время находил причину отложить: то не сезон, то устал, то давай в следующие выходные. А потом выходные занимались чем-то другим, и про краску забывали ещё на месяц.
В принципе, их жизнь была устроена именно так — Ирина что-то планировала, Роман находил повод подождать, и в итоге ждали вместе. Она привыкла. Списывала на характер, на то, что у всех своя скорость, что главное — мир в доме. Роман работал, не пил, не гулял. По нынешним временам, говорила ей мама, это уже немало.
Квартира была Иринина — трёхкомнатная, на четвёртом этаже панельного дома в Подольске, в хорошем состоянии. Досталась от бабушки семь лет назад, ещё до замужества. Бабушка жила в ней сорок лет, вырастила здесь детей, схоронила мужа, а перед смертью вызвала нотариуса и оформила всё на внучку.
Роман появился в её жизни через два года после этого. Познакомились через общих друзей, встречались полтора года, потом расписались — без пышной свадьбы, без фаты, просто в загсе и ресторанчик на двадцать человек. Ирина тогда думала: вот оно. Взрослая жизнь, свой дом, свой человек рядом.
О том, что Роман привык принимать решения в одностороннем порядке, она узнала не сразу. Сначала это проявлялось в мелочах — куда поехать в отпуск, какой телевизор купить, в чем идти на день рождения. Он просто говорил, как будет, и смотрел на неё с лёгким удивлением, если она начинала обсуждать. Не злился, не спорил — просто не понимал, зачем спрашивать, если он уже решил. Ира поначалу объясняла это уверенностью. Потом — привычкой. Потом перестала объяснять.
Звонок раздался в обычный вторник, в середине рабочего дня.
— Ира, — Роман говорил по телефону без предисловий, — мне нужно с тобой поговорить вечером. Серьёзно.
— Что случилось?
— Дома расскажу.
Вечером он пришёл немного раньше обычного, сел за кухонный стол, положил перед собой телефон и стал рассказывать. Родители продали загородный дом в Серпухове — вернее, не продали, а их вынудили: соседи подали иск о неправильном межевании, суд встал на их сторону, в итоге часть участка отошла по решению, и содержать то, что осталось, оказалось нерентабельным. Дом продали, деньги потратили на судебные издержки и долги. Теперь Светлана Викторовна, Владимир Петрович и Антон остались без крыши над головой.
— Им нужно где-то пожить, — сказал Роман. — Временно. Пока не разберутся.
Ирина смотрела на мужа.
— Ты хочешь чтоб они жили здесь?
— А что такого? Места хватит.
— Подожди. Это же… их трое к нам добавится? Родители и Антон?
— Ну да.
— На сколько?
— Ну, пока не найдут что-нибудь. Месяц-два, не больше.
Ирина встала, прошлась к окну. За стеклом был обычный подольский вечер — двор, машины, дети на площадке. Она думала о том, что три комнаты — это звучит просторно только на бумаге. На самом деле одна маленькая — их спальня, метров двенадцать. Вторая — побольше, там она иногда работала из дома, там стояли её книги и рабочий стол. Третья — самая большая, гостиная.
— Роман, — сказала она, не оборачиваясь. — Я понимаю, что им трудно. Правда понимаю. Но ты понимаешь, что это моя квартира? Что я должна хотя бы… не знаю, согласиться на это?
— Ты же не откажешь семье в помощи?
— Я не отказываю. Я прошу поговорить, обсудить.
— Что тут обсуждать? Они в трудной ситуации, у нас есть место. Ира, это же элементарно.
— Когда они приедут?
— В пятницу. Через два дня.
Они приехали в пятницу во второй половине дня — Светлана Викторовна первой, с двумя большими сумками и маленькой тележкой на колёсиках, за ней Владимир Петрович с коробками, перемотанными скотчем, и последним — Антон с рюкзаком и спортивной сумкой, в наушниках, не снятых даже при входе.
Светлана Викторовна была женщиной крупной, громкой и уверенной в том, что любое её присутствие — это уже одолжение окружающим. Она вошла в квартиру, поставила сумки у входа, прошлась по коридору, заглянула в комнаты — методично, не спрашивая разрешения, как смотрят жильё перед арендой.
— Ну, ничего, — сказала свекровь, останавливаясь у дверей гостиной. — Жить можно. Только мебель у тебя расставлена странно, Ирочка. Диван надо бы к другой стене, тогда светлее будет.
— Здравствуйте, Светлана Викторовна, — сказала Ирина.
— Да, да, здравствуй, здравствуй. — Свекровь уже шла дальше. — Значит, нам с Вовой большую комнату, да? Логично, мы люди пожилые, нам нужен покой. Антон в среднюю.
Владимир Петрович — невысокий, седой, с вечно усталым выражением лица — прошёл в гостиную, опустился в кресло и открыл газету. Как будто уже жил здесь всегда.
Антон сбросил рюкзак прямо у порога, не разуваясь прошёл в среднюю комнату, где стоял Иринин рабочий стол, и упал на диван, не снимая наушников.
Ирина стояла в коридоре и смотрела на всё это.
Роман поймал её взгляд и сказал тихо:
— Ну, не злись. Они с дороги устали.
— Я не злюсь, — сказала Ирина.
Это была правда. Злость — это что-то горячее и быстрое. То, что Ирина чувствовала, было другим — тихим, холодным, похожим на то, как постепенно понимаешь, что дверь, которую ты считала открытой, давно заперта снаружи.
Первые несколько дней Ирина старалась. Готовила на всех, убирала, старалась не мешать. Думала: ничего, притрутся, устроятся, найдут что-нибудь своё. Месяц — это не навсегда.
Светлана Викторовна, однако, не собиралась притираться. Свекровь притиралась к новому месту примерно так же, как наждачная бумага притирается к поверхности — активно и в одну сторону.
— Ирочка, ты суп пересолила, — сообщала она за ужином, не глядя на невестку. — Я всегда говорю: соль добавляй в конце, тогда не переборщишь.
— Хорошо, — говорила Ирина.
— И борщ у тебя бледный. Свёклу надо сначала отдельно потушить, тогда цвет будет. Ты разве не знаешь?
— Я знаю.
— Ну, судя по результату — не знаешь. — И отправляла в рот ложку того самого бледного борща, как будто делала одолжение.
Антон не работал. Это было известно заранее, но Ирина думала — временно, человек ищет, присматривается. Оказалось, что Антон просматривал ленту в телефоне и не испытывал по этому поводу никаких неудобств. Посуду после себя не мыл. Вещи оставлял там, где снял, — это мог быть коридор, кухня, ванная. Однажды утром Ирина нашла его носки на подоконнике в кухне.
— Антон, — сказала она, входя в комнату, где тот лежал, уставившись в телефон. — Носки на кухне — это твои?
— А? — Антон приподнял голову.
— Носки. На подоконнике. Кухня.
— Наверное, мои. Положи куда-нибудь.
Ирина несколько секунд смотрела на него.
— Антон, я не буду складывать твои носки. Ты взрослый человек.
Антон посмотрел на неё с видом человека, которого отвлекли от важного дела.
— Ладно, уберу потом.
— Сейчас, пожалуйста.
— Слушай, ну чего ты…
— Сейчас, — повторила Ирина.
Антон с демонстративным вздохом встал, прошлёпал на кухню. Ирина слышала, как он что-то недовольно бормотал, потом звук шагов обратно. Носки он, судя по всему, просто переложил куда-то ещё.
Вечером она рассказала Роману.
— Роман, мне нужно, чтобы Антон убирал за собой. Это элементарно.
— Ира, он молодой, разгильдяй, это пройдёт.
— Когда пройдёт? Они здесь уже две недели.
— Ну и что? Две недели — это срок?
— Роман, они заняли всю квартиру. Мне негде работать из дома. Рабочий стол стоит в комнате, где спит Антон, и он там до двух ночи смотрит что-то с включённым звуком. Мне нужна тишина и покой.
— Купи наушники.
— Что?
— Ну, если тебе мешает звук — купи беруши или наушники. Не проблема же.
Ирина смотрела на мужа. На его совершенно спокойное лицо.
— Роман, ты понимаешь, что я говорю? Я говорю, что в моей квартире живут люди, которые не соблюдают никаких правил, а ты мне советуешь купить беруши.
— Ира, не преувеличивай. Мама с папой нормальные люди. Антон — разгильдяй, да, но он не со зла. Потерпи немного.
— Сколько немного?
Роман пожал плечами.
— Они ищут.
— Они ищут? — Ирина наклонила голову. — Роман, твой отец за три недели ни разу не вышел из квартиры дальше магазина. Твоя мать приглашает подруг на чаепития, не спрашивая меня. Антон вообще не ищет ничего.
— Мама имеет право принимать гостей.
— В чужой квартире?
— Это семья, Ира. Не чужие.
— Это моя квартира, Роман. Моя. Не твоя, не их — моя.
Роман поморщился — так, как морщатся, когда слышат что-то неприятное, но бессмысленное.
— Вот это вот — моя, моя — очень некрасиво звучит. Мы женаты, если что.
— И поэтому я должна молчать?
— Нет. Просто думай немного о других, а не только о себе.
Ирина встала и ушла в их маленькую спальню. Закрыла дверь. Посидела на краю кровати, глядя в стену.
Светлана Викторовна между тем чувствовала себя в квартире всё увереннее. На третьей неделе она начала звать подруг — по одной, иногда по двое. Ирина возвращалась с работы — она работала менеджером в страховой компании, офис в центре Подольска, день с девяти до шести — и обнаруживала на кухне чужих женщин, пьющих чай из её кружек.
— Ирочка, познакомься, это Валентина, моя давняя подруга, — говорила Светлана Викторовна, жестом указывая на невестку. — Она у нас по хозяйству помогает, за порядком следит.
Ирина улыбалась. Здоровалась. Уходила в спальню и сидела там, пока гости не расходились.
Один раз не выдержала.
— Светлана Викторовна, — сказала Ирина, войдя на кухню, где свекровь с двумя подругами пили чай и громко обсуждали чью-то невестку. — Я прошу вас предупреждать меня заранее, если планируете приглашать гостей.
Светлана Викторовна повернулась к ней с видом человека, которого прервали на важном месте.
— Это что ещё за условия?
— Это моя квартира. Я имею право знать, кто в ней находится.
— Это дом моего сына.
— Нет, — сказала Ирина спокойно. — Это не дом вашего сына. Это квартира, которую мне оставила моя бабушка. Ваш сын здесь живёт, но квартира моя.
Подруги переглянулись. Светлана Викторовна выпрямилась на стуле.
— Ты, Ирочка, кажется, забываешься.
— Нет, — сказала Ирина. — Я как раз вспоминаю.
Вечером разговор с Романом был коротким и неприятным.
— Мама сказала, ты её при гостях унизила.
— Я попросила её предупреждать, если она кого-то приглашает. Это унижение?
— Она пожилой человек. Она не должна ни у кого спрашивать разрешения, чтобы позвать подругу.
— Роман, она в моей квартире. Она должна.
— Ты повторяешь это как заклинание — моя квартира, моя квартира. Ты специально хочешь, чтобы мама чувствовала себя гостьей?
— Она и есть гостья. Временная. По крайней мере, так ты мне говорил.
— Ты эгоист, — сказал Роман и вышел.
Следующим вечером за ужином Светлана Викторовна сказала, обращаясь скорее к сыну, чем к невестке:
— Ирочка у нас, конечно, старается. Только хозяйкой так и не стала. Мне Роман рассказывал, что готовит плохо, убирается кое-как, а теперь и сама вижу.
Роман промолчал. Даже не поднял голову от тарелки.
Ирина сидела и смотрела на стол перед собой. На тарелку с ужином, который она приготовила после восьмичасового рабочего дня. На руки, сложенные на краю стола. Думала о том, что только что муж промолчал — снова промолчал. Не поправил мать, не сказал ни слова. А может, и правда рассказывал что-то — кто знает. Кто он такой теперь — тот человек, за которым она не чувствовала себя защищённой?
Она спросила его об этом ночью, в спальне.
— Роман, ты рассказывал маме, что я плохо готовлю?
— Ну, мы разговаривали как-то…
— Что ты говорил?
— Ира, это частный разговор.
— Что. Ты. Говорил.
Роман помолчал.
— Ну, может, сказал, что иногда пересаливаешь.
Ирина смотрела в потолок.
— Понятно, — сказала она.
— Ира, ты что — обиделась?
— Нет.
— Ты сейчас говоришь голосом как будто обиделась.
— Я не обиделась, Роман. Я просто запомнила.
Это было правдой. Она всё запоминала — каждое промолчанное слово, каждый кивок в сторону матери, каждое «потерпи» и «не преувеличивай». Складывала в какую-то внутреннюю стопку, которая росла медленно, но росла.
Развязка пришла в обычный четверг, без особых предисловий.
За завтраком Светлана Викторовна объявила, что им с Владимиром Петровичем тесно в гостиной. То есть — в самой большой комнате квартиры. Тесно, потому что там стоит диван, который свекровь лично попросила переставить к другой стене, и теперь, оказывается, неудобно открывать шкаф.
— Нам нужно переставить шкаф во вторую комнату, — сказала Светлана Викторовна, намазывая масло на хлеб. — Ту, где твой стол стоит, Ирочка.
— А больше вы ничего не хотите? — спросила Ирина. — Светлана Викторовна, в той комнате мой рабочий стол. Я работаю из дома несколько раз в неделю.
— Стол можно поставить на кухне.
— Нельзя. У нас маленькая кухня.
— Ну, как-нибудь пристрой. — Свекровь сказала это без злобы, просто — как очевидный факт, не требующий обсуждения.
Антон, жевавший бутерброд и смотревший в телефон, поднял голову:
— Ну вообще, раз у вас целая комната под стол занята — это нерационально. Хозяйка могла бы поумнее пространство организовать.
Ирина опустила чашку на стол. Медленно. Аккуратно.
— Хозяйка, — повторила она.
— Ну да, — сказал Антон, снова уткнувшись в телефон. — Ты же тут хозяйка, вот и думай.
Ирина встала, вышла из кухни и прошла в маленькую спальню. Закрыла дверь. Постояла у окна, глядя на двор.
Думала. Не горячо, не в панике — холодно и очень ясно.
Потом взяла телефон и позвонила на работу — предупредила, что возьмёт один день за свой счёт по личным делам. Потом написала Роману: задержусь, не жди к обеду. Роман в то время уже ехал на работу.
Ждала, пока квартира опустеет.
Светлана Викторовна с подругой ушла в районе одиннадцати — куда-то в поликлинику. Владимир Петрович, как обычно в это время, спустился во двор — сидел там на скамейке с газетой. Антон проснулся поздно, поел на кухне всё, что было на виду, и тоже куда-то собрался — редкое событие.
В половине двенадцатого квартира была пустой.
Ирина открыла кладовку и достала сумки и чемоданы. Потом зашла в большую комнату. Методично открывала ящики и шкафы, снимала вещи со стула, собирала со спинки дивана, складывала в сумки Светланы Викторовны и Владимира Петровича. Делала всё аккуратно — не швыряла, не мяла. Просто укладывала. Одежда, туалетные принадлежности, книги, лекарства в целлофановом пакете — всё по своим местам.
Потом — средняя комната. Антоновы вещи были разбросаны так, как будто их специально разбрасывали из центра комнаты во все стороны. Ирина собирала всё молча, без комментариев — в рюкзак, в спортивную сумку. Зарядки, наушники, кроссовки у дивана, куртка на спинке стула.
Когда всё было сложено, вынесла сумки и чемоданы в подъезд. Аккуратно расставила у стены. Закрыла дверь квартиры.
Позвонила мастеру по замкам — нашла в интернете ближайшего, объяснила задачу. Мастер приехал через сорок минут, заменил замок за двадцать пять минут, взял оплату, уехал. Ирина получила два новых ключа — один оставила себе, второй положила в ящик комода.
Потом навела порядок в комнатах — вытащила чужие тапки из прихожей, поставила у двери, переставила мебель в гостиной обратно как было, убрала со стола в средней комнате чужие вещи. Принесла с кухни свою рабочую кружку, которая почему-то оказалась в дальнем углу полки. Поставила на привычное место.
Потом сварила кофе и села в гостиной на диван.
Первым позвонил Антон — в три часа. Видимо, вернулся раньше других.
— Ирина, что происходит? Замок не открывается.
— Я знаю. Замок заменён.
— В смысле? Открой дверь.
— Антон, твои вещи стоят в подъезде у стены. Забирай и уходи.
— Ты что, серьёзно? — В голосе было скорее изумление, чем злость. — Ты нас выселяешь?
— Да.
— Ирина, это… ты соображаешь вообще, что делаешь? Я маме сейчас позвоню.
— Звони.
Светлана Викторовна позвонила через семь минут. Голос у неё был совсем другой — не удивлённый, а ледяной.
— Ирина, что это за самоуправство?
— Светлана Викторовна, ваши вещи собраны и стоят в подъезде. Замок заменён. Пожалуйста, заберите вещи сегодня.
— Ты понимаешь, что это незаконно?
— Я понимаю, что это моя квартира. Я вас пускала добровольно. Я вправе попросить уйти.
— Роман тебе этого не позволит!
— Посмотрим, — сказала Ирина и нажала отбой.
Роман позвонил в половине пятого. Голос был напряжённый:
— Ира, что там происходит? Мама звонит, Антон…
— Роман, я поменяла замок. Твои родители и Антон могут забрать вещи из подъезда.
— Ты поменяла замок?
— Да.
— Ира, ты в своём уме?
— В своём. Полностью.
— Я сейчас приеду, мы поговорим…
— Хорошо. Приезжай. Для тебя ключ есть.
Роман приехал в шесть. Ирина открыла дверь — он стоял на пороге, за спиной в подъезде виднелись сложенные у стены сумки родителей. Лицо у него было белое.
— Где они?
— Не знаю. Они мне не докладывают.
Роман вошёл в квартиру. Прошёлся по комнатам — быстро, как будто проверял что-то. Вернулся в прихожую.
— Ты выставила мою семью.
— Да. Их вещи в подъезде. Ключи теперь только у меня.
— Ты замки поменяла, чемоданы выставила?! А моя семья где жить должна, на улице?! — прошипел муж, и лицо его пошло красными пятнами, руки сжались.
Ирина смотрела на него. Спокойно, прямо — так, как смотрят на что-то давно знакомое и давно понятное.
— Роман, — сказала она. — Твоя семья — взрослые люди. Они проживут. У них есть деньги от продажи дома, я это точно знаю — слышала разговор по телефону твоей мамы. Снимут квартиру. Больше не позволю сидеть на шее у меня.
— Они живут здесь! Ты не имела права!
— Имела. Это моя квартира, Роман. Я вправе решать, кто здесь живёт.
— Ты понимаешь, что это мой дом тоже?! Я здесь прописан!
— Ты прописан. Твои родители — нет. Антон — нет.
— Я приведу их обратно!
— У меня нет ключа для них. И новый я тебе не дам, если приведешь их.
Роман замолчал. Смотрел на неё — то ли пытался понять, серьёзно ли она, то ли искал что-то, что можно было бы ещё сказать.
— Ира, — произнёс он уже тише. — Ты хочешь поссорить меня с семьёй?
— Нет. Я хочу жить в своей квартире без людей, которые называли меня прислугой и неумехой, пока ты сидел рядом и кивал головой.
Роман открыл рот.
— Да, — сказала Ирина. — Кивал. Я помню. Ты помнишь?
Молчание.
— Что ты теперь хочешь сделать? — спросила Ирина. — Уйдёшь к ним?
— Может, и уйду.
— Хорошо. Ключ от нового замка у меня. Свой старый ключ можешь оставить — он теперь не подходит.
Роман смотрел на жену долгую секунду. Потом схватил куртку с вешалки. Надел. Взял телефон со столика в прихожей.
— Ты бессердечная.
— Может быть, — согласилась Ирина.
Роман вышел. Дверь закрылась — не хлопнула, просто закрылась, мягко щёлкнул замок.
Ирина стояла в прихожей и слушала тишину.
Потом прошла на кухню, налила воды, выпила. Потом вернулась в гостиную, расставила на полке книги, которые убирала с виду, пока жили гости — Светлана Викторовна как-то сказала, что книги собирают пыль и их лучше убрать в шкаф.
Роман несколько дней звонил — сначала с упрёками, потом с попытками договориться, потом снова с упрёками. Светлана Викторовна позвонила один раз, сказала что-то про неблагодарность, про то, что сын такую жену не заслуживает. Ирина выслушала, сказала коротко: всего доброго, Светлана Викторовна — и нажала отбой.
Антон не звонил вообще. Антон никогда особо не тратил слова там, где можно было промолчать.
Через три недели Роман приехал — спокойный, без агрессии. Попросил поговорить. Ирина пустила его, поставила чайник. Они сидели за кухонным столом, как раньше, только теперь между ними было что-то такое, что не убирается просто разговором.
— Я готов объяснить маме, что переборщила, — сказал Роман. — Она поймёт.
— Роман, — Ирина обхватила кружку руками, — ты пришёл договариваться о том, чтобы твоя мать поняла, что переборщила. Три недели спустя. После четырёх месяцев, пока всё это происходило.
— Я не знал, насколько тебе тяжело.
— Ты знал. Я тебе говорила. Ты говорил — потерпи.
Роман молчал.
— Я не злюсь, — сказала Ирина. — Правда. Просто я поняла кое-что важное за эти три недели. Когда вы все ушли, я поняла, как мне… легко. Просто легко. Встала утром, сварила кофе, тишина. Никто не комментирует, как я держу кружку. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Роман тихо.
— Я не хочу, чтобы ты уходил из-за родителей. Но я хочу, чтобы ты был рядом. По-настоящему — рядом. Не между мной и ними, а рядом со мной.
Роман смотрел в стол.
— Я не умею с ней спорить. Она всегда была такой.
— Я знаю. Но мне нужно, чтобы ты попробовал. Хотя бы попробовал.
Это был не счастливый разговор и не разговор с готовым ответом. Они говорили долго — больше двух часов, пили чай, замолкали, снова начинали. Роман не обещал невозможного, Ирина не требовала. Просто говорили — может, впервые так честно за всё время.
В итоге решили: пауза. Роман пока живёт отдельно — снимает комнату в соседнем районе. Не развод, не примирение с порога — время. Оба понимали, что за месяц многое стало другим, и торопиться возвращаться к тому, что было до — не стоит.
Ирина начала ремонт в феврале. Сама, с подругой, в выходные. Красили стены в кремовый — тот самый цвет, который она выбирала так долго и который так и стоял в кладовке. Подруга Света, пришедшая помогать, спрашивала на ходу:
— Ну и как ты сейчас?
— Нормально, — отвечала Ирина, равномерно проводя валиком по стене.
— Не скучаешь?
Ирина подумала.
— По нему — иногда. По тому, каким он мог бы быть. А по тому, как всё было — нет.
Они красили до вечера. Потом сидели прямо на полу, покрытом газетами, пили чай и смотрели, как высыхают стены. Цвет был хороший — тёплый, спокойный. Именно такой, каким Ирина хотела видеть свой дом.
Роман иногда писал — коротко, без лишнего. Ирина отвечала. Что будет дальше — ни один из них не знал. Может, через месяц они поговорят снова — уже по-другому, с чем-то новым у каждого внутри. Может, нет.
Но Ирина знала одно — в этот раз она не будет ждать, пока всё само рассосётся. В этот раз она будет говорить, и если её не услышат — она будет действовать , возьмет ситуацию в свои руки.
