— Ты запретила моей маме приезжать к нам на дачу?! Да это я строил эту дачу, а не ты! И моя мать будет там отдыхать столько, сколько захочет, даже если тебе придётся сидеть в городе всё лето! Ты никто, чтобы указывать моей матери! Закрой рот и верни ей ключи! — брызгал слюной муж, едва переступив порог квартиры.
Андрей не просто вошел — он ворвался в прихожую, словно таранил плечом вражеские укрепления. За его спиной, подобно серой тени, маячила Валентина Петровна. На лице свекрови застыло то самое специфическое выражение скорбного торжества, с которым обычно сообщают о тяжелой болезни дальнего родственника: вроде бы и печально, но сколько внимания к собственной персоне. В руках она сжимала объемистую сумку с рассадой, из которой торчали вялые листья помидорных кустов, пахнущие землей и сыростью.
Ольга стояла в дверном проеме кухни, вытирая руки вафельным полотенцем. Она не вздрогнула от крика, не отшатнулась. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, образовалась холодная, тяжелая пустота. В этой пустоте больше не было места страху или желанию оправдываться. Она смотрела на мужа и видела не любимого человека, а потного, разгоряченного мужчину с перекошенным от злобы лицом, на котором пульсировала жилка у виска.
— Я не запрещала, Андрей, — спокойно произнесла Ольга, и её ровный тон, казалось, взбесил его еще больше. — Я просто сказала, что в эти выходные мы там не нужны. Ни я, ни ты, ни Валентина Петровна. Я сменила замок на воротах не для того, чтобы устраивать войну, а чтобы хоть раз за три года полежать в шезлонге, а не стоять в позе дачника над грядками, которые мне не нужны.
— Ах, не нужны?! — взвизгнула из-за спины сына Валентина Петровна. Она сделала маленький шажок вперед, выдвигаясь на передовую. — Андрюша, ты слышишь? Ей земля не нужна! Ей мои помидорчики, которые я с февраля на подоконнике выхаживала, поперек горла встали! Конечно, барыня привыкла всё в магазине покупать, «пластмассовое», а то, что мать горб гнет — это мы не ценим!
Ольга перевела взгляд на свекровь. В памяти мгновенно всплыла картина прошлых выходных. Тридцать градусов жары, солнце палит так, что воздух дрожит над профнастилом забора. Ольга, в старой футболке, ползает между рядами клубники, выдирая сорняки, потому что «надо успеть до дождя». А Валентина Петровна сидит на веранде, в плетенном кресле, обмахивается веером и зычным голосом руководит процессом: «Оля, ну кто так рыхлит? Ты же корни повредишь! Глубже бери, глубже! И воды принесли, у меня в горле пересохло от жары».
Это была не дача. Это была исправительная колония строгого режима, где начальником лагеря была Валентина Петровна, а Андрей — её верным заместителем по воспитательной части. Любая попытка Ольги просто сесть с книгой воспринималась как саботаж. «Отдыхать на том свете будем», — любила приговаривать свекровь, подкладывая невестке очередное ведро с огурцами для засолки.
— Я не буду больше там работать, Валентина Петровна, — отчетливо проговорила Ольга. — И обслуживать ваши «помидорчики» я тоже не буду. Я вложила в этот дом половину стоимости материалов. Я оплатила скважину. Я купила всю мебель. Я имею право приехать туда и просто смотреть на небо, а не на сорняки.
Андрей швырнул ключи от машины на тумбочку. Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и от него пахло едким, кислым потом и автомобильным ароматизатором.
— Ты деньгами мне не тычь! — рявкнул он, подходя к жене почти вплотную. Ольга почувствовала жар, исходящий от его тела. — Деньги она дала! А кто фундамент заливал? Кто спину рвал, таская брус? Я там здоровье оставил! Это мой дом! Мой и мамин! Мать мне помогала, когда ты на работе сидела и ногти красила! Она там каждый куст знает, она душу вкладывает!
— Душу? — Ольга горько усмехнулась. — Андрей, она превратила меня в прислугу. Ты не видишь? «Оля, подай», «Оля, принеси», «Оля, помой». А ты в это время с мужиками в гаражах сидишь или в бане паришься. А я как проклятая…
— Не смей так говорить про мою мать! — перебил её Андрей, и в его глазах блеснуло что-то опасное, животное. — Она пожилой человек! Она хочет видеть урожай! А ты… ты эгоистка. Решила ключи забрать? Умная самая? Думала, я не узнаю? Мама мне позвонила в слезах, стояла у закрытых ворот полчаса на солнцепеке! У неё давление двести! Ты хоть понимаешь, что ты натворила, тварь?
Валентина Петровна тут же картинно прижала руку к груди, подтверждая слова сына о давлении. Хотя цвет лица у неё был вполне здоровый, а энергии в голосе хватило бы на митинг.
— Андрюша, не надо, — запричитала она елейным голосом, в котором, однако, не было ни капли желания остановить скандал. — Может, и правда, не нужна я им… Поеду я к себе, в коммуналку, буду там на балконе сидеть. Зачем молодым мешать? Пусть живут, пусть травой всё зарастет…
Это был её коронный номер. Удар ниже пояса, на который Андрей всегда реагировал как дрессированный пес на команду «фас».
— Никуда ты не поедешь, мам! — гаркнул Андрей, не оборачиваясь, продолжая сверлить жену ненавидящим взглядом. — Ты поедешь на свою дачу. Прямо сейчас. А эта… — он ткнул пальцем в сторону Ольги, словно она была неодушевленным предметом, — эта сейчас отдаст ключи. Быстро!
В тесной прихожей повисло густое напряжение. Воздух стал вязким, словно перед грозой. Ольга видела, как побелели костяшки пальцев мужа, сжатых в кулаки. Она понимала, что любой её ответ сейчас приведет к взрыву, но отступать было некуда. Три года она терпела. Три года она пыталась быть хорошей, покладистой, удобной. Пыталась заслужить одобрение женщины, которая её презирала, и любовь мужчины, который, как оказалось, так и не вырос из коротких штанишек маменькиного сынка.
— Ключи в сумке, — тихо сказала Ольга. — Но я их тебе не дам.
Андрей замер. Он явно не ожидал такого ответа. Обычно Ольга сглаживала углы, молчала, уходила в другую комнату.
— Что? — переспросил он шепотом, который был страшнее крика.
— Я сказала «нет», Андрей. Вы не поедете туда сегодня. Я хочу, чтобы ты хоть раз услышал меня, а не её капризы.
— Капризы?! — взревела Валентина Петровна, забыв про роль умирающего лебедя. — Это труд на земле ты называешь капризами?! Да ты лентяйка бессовестная! Паразитка! Пришла на всё готовое!
Андрей дернулся, словно его ударили током. Лицо его пошло красными пятнами. Он обвел безумным взглядом прихожую, и его глаза остановились на черной кожаной сумке Ольги, которая лежала на банкетке у зеркала.
— Не дашь, значит? — процедил он сквозь зубы. — Сама, значит, не отдашь? Ну хорошо. По-хорошему ты не понимаешь.
Он шагнул к банкетке. В его движениях больше не было суеты, только тупая, разрушительная решимость человека, который считает, что имеет право на любое насилие, если оно оправдано «справедливостью». Ольга инстинктивно сжалась, понимая, что разговоры закончились. Началось что-то другое, грязное и непоправимое.
— Андрей, не смей! Это мои личные вещи! — голос Ольги дрогнул, но не от страха, а от омерзения, которое волной подступило к горлу.
Она попыталась перехватить ремешок сумки, но куда там. Андрей, распаленный собственной яростью и материнским присутствием, действовал с силой бульдозера. Он резко дернул сумку на себя. Кожаный ремешок больно хлестнул Ольгу по запястью, оставив мгновенный красный след, но она даже не вскрикнула.
— Личные?! — заорал он, и эхо его голоса заметалось в тесной прихожей, отражаясь от зеркала шкафа-купе. — У тебя нет ничего личного в этом доме! Всё здесь куплено на общие деньги! А значит, я имею право проверить, что ты там прячешь!
Он не стал возиться с замками. Одним рывком, от которого жалобно затрещала молния, Андрей распахнул сумку. Это было похоже на публичную казнь, на варварское потрошение добычи. Он перевернул её вверх дном и с остервенением вытряхнул содержимое прямо на грязный коврик у двери, туда, где стояли их уличные ботинки.
Грохот падения множества мелких предметов прозвучал для Ольги как пощечина.
На пол посыпалась вся её маленькая, интимная вселенная. Тяжело стукнулся смартфон, чудом не разбив экран. Зазвенела мелочь, раскатываясь по углам. Покатилась дорогая губная помада, потеряв колпачок и оставляя жирный алый след на пыльном ламинате. Упала пачка влажных салфеток, старые чеки, таблетки от головной боли, расческа с запутавшимися в ней волосами.
И, что было самым унизительным, на всеобщее обозрение вывалилась упаковка средств женской гигиены. Картонная коробочка помялась при падении, и несколько тампонов в шуршащих обертках рассыпались прямо под ноги Валентине Петровне.
Ольга застыла. Ей казалось, что с неё сорвали одежду. Это было грубое, бесцеремонное вторжение, насилие над личностью, которое не оставляет синяков, но ломает что-то внутри навсегда.
Валентина Петровна, до этого момента изображавшая жертву произвола, теперь с нескрываемым любопытством, граничащим с брезгливостью, разглядывала разбросанные вещи. Она даже слегка наклонилась, щуря подслеповатые глаза.
— Господи, срач-то какой, — скривила губы свекровь, носком стоптанной туфли брезгливо отодвигая упаковку с тампонами, словно это была дохлая крыса. — И вот это всё она с собой таскает? Андрюша, ты погляди, сколько косметики. Это ж какие тыщи! А говорит, денег нет на насос для полива. Вот куда наши средства уходят, на мазню всякую, да на прокладки эти модные. Раньше тряпочками обходились, и ничего, здоровее были…
— Мама, подожди, — отмахнулся Андрей, не слушая её бормотание.
Он опустился на колени. Не перед женой, чтобы извиниться, а перед кучей мусора, в которую превратил её вещи. Он ползал по полу, грубо разшвыривая руками содержимое сумки. Его пальцы, привыкшие держать руль или пивную кружку, сейчас бесцеремонно рылись в интимных мелочах Ольги. Он отбросил в сторону её паспорт, едва не порвав обложку, пнул футляр для очков.
Ольга смотрела на макушку мужа, на его широкую спину, обтянутую футболкой, и чувствовала, как внутри неё умирает последние капли уважения. Этот человек, ползающий на карачках в поисках ключей, чтобы угодить мамочке, вдруг показался ей жалким и ничтожным. И одновременно — бесконечно чужим.
— Ага! Вот они! — торжествующе рявкнул Андрей.
Он выудил из-под вороха бумажных салфеток связку ключей с брелоком в виде маленького домика — того самого, который Ольга купила в день окончания строительства.
Андрей поднялся с колен, отряхивая брюки. В его глазах горел фанатичный блеск победителя. Он чувствовал себя героем, который только что отвоевал священный Грааль у неверных.
— На, мама! — он протянул связку Валентине Петровне с таким пафосом, словно вручал ей ключи от города. — Держи. Ты там хозяйка. И никто, слышишь, никто не посмеет закрыть перед тобой ворота. Это твой дом. Ты его выстрадала.
Валентина Петровна расплылась в приторной улыбке. Она поспешно, словно боясь, что невестка передумает и выхватит их зубами, сцапала ключи и тут же спрятала их в карман своего необъятного кардигана.
— Спасибо, сынок, — проворковала она, бросив на Ольгу быстрый, колючий взгляд победительницы. — Справедливость, она, Олечка, всегда восторжествует. Нельзя мать от земли отлучать. Земля — она заботу любит, а не маникюр.
Ольга молчала. Она смотрела на свою раздавленную помаду, на рассыпанную мелочь, на грязные следы ботинок мужа поверх её паспорта. Ей не хотелось ничего поднимать. Не хотелось наводить порядок. Хотелось просто исчезнуть, стереть себя из этого пространства, пропитанного запахом предательства.
— Ну что, довольна? — Андрей шагнул к жене, нависая над ней. Он ждал истерики, слез, мольбы. Ждал, что она сейчас бросится собирать вещи, пытаясь оправдаться.
Но Ольга просто подняла на него глаза. В них не было слез. Там был лед. Абсолютный, мертвый холод.
— Ты доволен, Андрей? — тихо спросила она. — Ты сейчас чувствуешь себя мужчиной?
Вопрос был задан таким тоном, что Андрей на секунду растерялся. Но присутствие матери, которая одобрительно кивала за его спиной, быстро вернуло ему боевой настрой. Он не мог позволить себе слабость.
— Я чувствую себя хозяином, — отрезал он, выпятив челюсть. — Хозяином, который навел порядок в своем доме. И раз ты решила устроить бунт на корабле, то будешь отвечать по всей строгости.
— По какой строгости? — Ольга даже слегка наклонила голову, словно изучая диковинное насекомое.
Андрей ухмыльнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего. Он уже придумал наказание. Он знал, как ударить её больнее всего — не кулаком, а изоляцией и пренебрежением.
— А вот сейчас узнаешь, — злорадно пообещал он, переступая через её разбросанные вещи и направляясь в спальню, где стояла собранная дорожная сумка. — Ты думала, я буду тебя уговаривать поехать? Нет, дорогая. Планы меняются.
— Значит так, — Андрей выпрямился во весь рост, глядя на жену сверху вниз, как судья на проворовавшегося чиновника. В его голосе звенели металлические нотки абсолютной власти. — Ты хотела побыть одна? Устала от нас? Отлично. Я исполняю твое желание. Ты остаешься здесь.
Он обвел рукой тесную прихожую, указывая на стены, словно это были тюремные застенки.
— Все выходные. В этой душной бетонной коробке. Будешь сидеть здесь, дышать выхлопными газами и думать. Думать над своим поведением, над тем, как ты разговариваешь с матерью, и над тем, кто в этом доме на самом деле принимает решения. А мы с мамой едем отдыхать.
— Да, Андрюша, правильно, — тут же поддакнула Валентина Петровна, переминаясь с ноги на ногу и поправляя лямку своей сумки. — Пусть посидит, остынет. А то ишь, королевишна нашлась. Ей свежий воздух подавай, а мать родную — за ворота? Бог всё видит, Оля, всё видит.
Андрей самодовольно ухмыльнулся, видя, что Ольга молчит. Он принял её оцепенение за покорность, за страх перед одиночеством. Это придало ему сил, и он решил добить её окончательно, расписывая в красках то, чего она лишилась.
— Мы сейчас заедем в магазин, купим шейку. Свежую, сочную. Я замариную её по своему рецепту, с лучком, с перцем… — он говорил медленно, смакуя каждое слово, словно отрезал куски от её сердца. — Вечером баньку растоплю. Настоящую, жаркую, а не ту душевую кабину, что ты здесь поставила. Венички березовые запарим. Мама кваску домашнего взяла. Будем сидеть на веранде, смотреть на закат и дышать. Дышать свободой, Оля. Без твоего вечно недовольного лица. Без твоего нытья про «устала» и «дайте тишины».
Ольга слушала этот садистский гастрономический прогноз и чувствовала странную отстраненность. Словно она смотрела плохое кино про чужую жизнь. Андрей продолжал описывать удовольствия дачной жизни так, будто это был рай, в который грешникам вход воспрещен.
— А ты сиди тут, — продолжал он, входя в раж. — Можешь полы помыть, раз уж тебе заняться нечем. Или в интернете посидеть, почитать, как нормальные жены себя ведут.
— И клубнику, Андрюша, клубнику соберем! — вставила Валентина Петровна, глаза которой блестели от предвкушения. — Она как раз поспела. Крупная, сладкая! Сами поедим, со сметанкой. А Олечке… ну, может, привезем баночку варенья, если останется. Если заслужит.
Андрей резко повернулся к зеркалу, поправляя воротник футболки. Его распирало от собственной значимости. Он чувствовал себя карающей дланью правосудия.
— Ты пойми одну простую вещь, — бросил он отражению жены в зеркале. — Твои деньги, которыми ты тут размахивала — это просто бумага. Пшик. Дачу строят не деньгами, а потом. Это я там каждый гвоздь забивал. Я спину гнул, таская цемент. Это мама там каждую травинку знает. Это наша земля. А ты… ты просто инвестор. Причем хреновый инвестор. Думала, купила стройматериалы — и теперь хозяйка? Нет, дорогая. Хозяин тот, кто на земле работает. А ты там — чужеродный элемент. Туристка.
Эти слова должны были унизить её, растоптать. Андрей бил по самому больному — по её искреннему желанию создать уютное гнездо, по тем бесконечным часам, что она потратила на выбор плитки, штор, мебели, по тем деньгам, которые откладывала с премий, отказывая себе в отпуске на море. Он обесценил всё это одним махом, превратив её вклад в ничто.
Валентина Петровна одобрительно закивала, словно китайский болванчик.
— Золотые слова, сынок! Ой, золотые! Кто пашет — того и урожай. А белоручкам на даче делать нечего. Пусть в городе сидит, асфальт топчет.
Андрей прошел мимо Ольги, намеренно задев её плечом. Он направился на кухню, гремя ключами — теми самыми, которые только что вытряхнул из её сумки и передал матери, и своими собственными, от машины.
— Собирайся, мам, — крикнул он из кухни. — Бери сумки. Я сейчас только воду возьму и поедем. Нечего время терять на разговоры с глухими.
Ольга стояла неподвижно среди разбросанных вещей. Тампон в шуршащей упаковке лежал у носка её тапка. Помада, раздавленная чьим-то шагом, напоминала кровавое пятно. В голове звенела фраза мужа: «Ты там — туристка».
Внутри неё что-то щелкнуло. Громко и отчетливо. Это был звук лопнувшей пружины, которая держала её терпение все эти годы. Она вдруг увидела их обоих — мужа и свекровь — не как родственников, а как оккупантов. Они вели себя так, словно захватили её территорию, разграбили её ресурсы и теперь, упиваясь победой, собирались праздновать на её костях.
Её взгляд упал на открытую дверь кухни, где Андрей хозяйски открывал холодильник. Он лез туда с той же бесцеремонностью, с какой рылся в её сумке. Он считал, что имеет право на всё: на её деньги, на её вещи, на её еду, на её жизнь.
— Я сейчас, сынок, я мигом! — засуетилась Валентина Петровна, подхватывая свою драгоценную рассаду. — Ох, как хорошо-то будет! Воздухом подышим! Шашлычка поедим!
Ольга медленно выдохнула. Страх исчез. Исчезла жалость к себе. На их место пришла холодная, кристально чистая ярость. Она поняла, что «городской арест» — это не наказание. Это освобождение. Но отпускать их с триумфом, позволить им уехать, наслаждаясь её унижением, она не собиралась.
Праздник на её территории за её счет отменялся.
Она сделала шаг в сторону кухни. Движения её стали плавными и хищными. Она больше не была жертвой. Она была хозяйкой, которая собиралась выписать счет за проживание.
— А ну, поставь на место, — голос Ольги прозвучал не громко, но так сухо и жестко, что напоминал хруст ломающейся ветки.
Андрей, уже успевший выудить из недр холодильника тяжелую эмалированную кастрюлю с шашлыком, замер. В его руках было три килограмма отборной свиной шеи, которую Ольга мариновала вчера до полуночи, тщательно выбирая каждый кусок на рынке, добавляя свежий базилик и дорогие специи. Теперь этот гастрономический шедевр должен был стать главным блюдом на празднике её унижения.
— Ты совсем берега попутала? — Андрей медленно развернулся, прижимая кастрюлю к груди, как вратарь мяч. — Я сказал — сиди тихо. Мясо мы забираем. Ты его есть не заслужила.
— Это мясо купила я. И мариновала его я, — Ольга шагнула в кухню. Теперь между ними было всего полметра кафельного пола. — Ты на него ни копейки не дал. И твоя мама — тоже.
— В этой семье всё общее! — рявкнул Андрей, пытаясь обойти жену и прорваться к выходу, где уже нетерпеливо переступала с ноги на ногу Валентина Петровна. — Уйди с дороги, дура психованная, пока я тебя не двинул!
Он попытался оттолкнуть её плечом, уверенный в своем физическом превосходстве. Но Ольга сделала то, чего он никак не ожидал. Она не стала вцепляться в кастрюлю, пытаясь её отобрать. Она просто резко ударила по рукам мужа снизу вверх.
От неожиданности хватка Андрея ослабла. Кастрюля подпрыгнула, крышка со звоном отлетела в сторону, покатившись по полу, как юла. Ольга перехватила посудину в воздухе с ловкостью фокусника.
— Общее, говоришь? — в её глазах плескалось ледяное бешенство. — Ну тогда вот вам моя доля. Приятного аппетита.
Она развернулась к мусорному ведру, стоящему под раковиной, и решительным движением перевернула кастрюлю.
Тяжелые, сочные куски мяса, пропитанные ароматным луковым маринадом, с влажным чваканьем рухнули в мусорный пакет. Они шлепнулись прямо поверх картофельных очистков, кофейной гущи и использованных чайных пакетиков. Жирный маринад брызнул на стенки ведра и на чистые брюки Андрея.
— Ты что творишь, сука?! — взревел Андрей, глядя на испорченный шашлык так, словно Ольга убила у него на глазах живое существо.
Валентина Петровна, увидев гибель продуктов, взвизгнула сиреной воздушной тревоги и влетела в кухню, едва не сбив сына с ног.
— Продукты! Мясо! — завопила она, хватаясь за сердце уже по-настоящему. — Да ты же бесноватая! Это же денег сколько! Андрюша, она же больная! Вызови скорую, её в дурдом надо! Перевела добро на говно!
Ольга со звоном швырнула пустую кастрюлю в раковину. Металл ударился о металл, поставив жирную точку в их семейной идиллии.
— Прислуга уволилась, Валентина Петровна, — отчетливо, чеканя каждое слово, произнесла Ольга. — Банкет за мой счет окончен. Хотите жрать — идите и покупайте. На свои пенсии, на свои зарплаты. А мое вы больше трогать не будете.
Она рванула дверцу холодильника снова.
— А это — тоже мое! — Ольга выхватила с полки упаковку дорогого чешского пива, которое Андрей припас для бани. — Не смей! — Андрей дернулся к ней, но поскользнулся на лужице маринада, капнувшего на плитку.
Ольга с размаху опустила упаковку в мусорное ведро, прямо поверх мяса. Стеклянный звон разбитых бутылок, смешавшийся с запахом пива и лука, заполнил кухню. Следом туда же полетела нарезка сырокопченой колбасы и банка оливок.
Она уничтожала их праздник методично и безжалостно. Она превращала их предвкушение комфортного отдыха в грязное месиво.
— Ты ненормальная… — прошептал Андрей, глядя на неё с суеверным ужасом. Его лицо пошло багровыми пятнами, кулаки сжимались и разжимались, но ударить её он не решался. В её взгляде было столько решимости, что он, привыкший воевать только со слабыми, спасовал. — Ты мне за всё заплатишь. Ты каждую копейку отработаешь.
— Я уже отработала, — Ольга вытерла руки о кухонное полотенце и швырнула его в лицо мужу. Тряпка, пахнущая рыбой, шлепнулась ему на грудь и сползла на пол. — Три года каторги на твоей даче и обслуживания твоей мамы. Считай, что мы в расчете. А теперь — пошли вон.
— Что?! — задохнулась от возмущения Валентина Петровна. — Ты нас выгоняешь? Из квартиры моего сына?!
— Из моей квартиры, — поправила Ольга, чувствуя, как внутри разливается злая, пьянящая свобода. — Андрей, ты забыл, что ипотека на мне? Ты только поручитель. Так что бери свою маму, бери ключи от своей драгоценной дачи и валите жарить там лебеду. Или крапиву. Что найдете, то и жрите.
Андрей стоял, тяжело дыша. Он был раздавлен. Не тем, что она выбросила еду, а тем, что она посмела дать сдачи. Его картина мира, где он — царь, а она — безропотная подавальщица, рухнула в то самое мусорное ведро.
— Поехали, мам, — хрипло бросил он, не глядя на жену. — С этой… с ней бесполезно разговаривать. Пусть гниет тут одна. Я сюда больше не вернусь. Ноги моей здесь не будет.
— И слава богу, — усмехнулась Ольга. — Ключи от квартиры оставь на тумбочке. Иначе я завтра же сменю замки.
Андрей, кипя от бессильной злобы, выхватил из кармана связку ключей от квартиры и со всей дури швырнул их в стену. Они с грохотом ударились об обои, оставив вмятину, и упали на пол.
— Подавись ты своей квартирой! — крикнул он уже из прихожей. — Ты останешься одна! Никому не нужная, старая, злобная баба! Ты приползешь ко мне, будешь в ногах валяться, но я на тебя даже не плюну!
— Идем, Андрюша, идем отсюда, здесь дух нечистый! — крестилась Валентина Петровна, семеня к выходу и прижимая к себе сумку с рассадой так, словно спасала икону из пожара. — Бог её накажет! Ох, как накажет!
Дверь хлопнула с такой силой, что в серванте звякнули рюмки. Звук захлопнувшейся двери отрезал Ольгу от прошлой жизни. Наступила тишина.
Ольга осталась стоять посреди кухни. Вокруг пахло смесью дорогого парфюма, пивного перегара, сырого лука и скандала. На полу в прихожей валялись её растоптанные вещи: косметика, средства гигиены, документы. В мусорном ведре погибал ужин. На стене зияла свежая вмятина от ключей.
Но она не чувствовала горя. Она не бросилась к окну, чтобы посмотреть им вслед. Не налила себе валерьянки.
Она медленно подошла к входной двери и дважды повернула задвижку ночного замка. Щелчок металла прозвучал как выстрел в тире, попавший в «десятку». Затем она подняла с пола ключи, которые бросил муж, и взвесила их на ладони. Холодный металл приятно холодил кожу.
Ольга сползла по стене на пол, прямо рядом с рассыпанной косметикой. Она взяла в руки раздавленную помаду, покрутила её в пальцах и вдруг, неожиданно для самой себя, рассмеялась. Это был сухой, лающий смех человека, который выбрался из-под завалов.
Дачи у неё больше не было. Мужа — тоже. Зато выходные обещали быть абсолютно, восхитительно тихими. Она сидела на полу разрушенной прихожей и впервые за три года чувствовала себя дома…
