Оксана резала хлеб неторопливо, наслаждаясь тишиной. За окном темнело — зимние сумерки приходили рано в январе, превращая город в россыпь огней, которые мерцали в морозной дымке. Седьмое января. Рождество. Первое Рождество после развода, когда она наконец могла не думать о том, понравится ли кому-то её стол, достаточно ли блюд, правильно ли она всё сделала, не забыла ли чей-то любимый салат или особенный гарнир.
На кухне пахло свежим хлебом — она испекла его сама утром, замесив тесто ещё в темноте, когда за окном только начинало светать — и запечённым мясом с травами: розмарином, тимьяном, чесноком. Просто, без излишеств, без стремления впечатлить.
Оксана готовила для себя и дочери Лизы, которая сейчас была в комнате, разговаривала с подругой по видеосвязи, смеялась над чем-то своим, подростковым, непонятным взрослым. Голос её доносился из-за двери — звонкий, беззаботный, такой, каким должен быть голос тринадцатилетней девочки.
Стол был накрыт на двоих: белая льняная скатерть, которую Оксана купила в прошлом месяце в маленьком магазинчике на распродаже, две фарфоровые тарелки с тонкой синей каймой, два хрустальных бокала, доставшихся ей от бабушки, свечи в простых серебристых подсвечниках. Никакой показной роскоши, никаких лишних приборов «на всякий случай», никакого стремления произвести впечатление. Просто уют. Её уют.
Оксана налила себе вина — красного, полусухого, из Крыма, которое долго выбирала в магазине накануне, читая этикетки, сравнивая отзывы в интернете, советуясь с продавцом. Раньше она бы не позволила себе такой роскоши — бутылку за тысячу двести рублей.
Всегда экономила, откладывала, покупала подешевле, чтобы хватило на всё: на школу, на одежду, на непредвиденные расходы. Игорь любил повторять, что нужно «жить по средствам» и «не размахиваться». И она жила. Скромно. Во всём себе отказывая.
Теперь она могла позволить себе хорошее вино просто потому, что хотелось. Потому что праздник. Потому что она заслужила. И это было странное, новое, слегка пьянящее ощущение свободы — не от вина, а от осознания, что можно.
Она отпила глоток, закрыла глаза, давая вкусу раскрыться. Вино было терпким, с привкусом вишни, дуба и чего-то ещё — сложного, многослойного. Хорошее. Стоящее своих денег.
— Мам, пахнет божественно! — Лиза выбежала на кухню — худенькая, вся в отца, с его же тёмными глазами и вьющимися волосами, в мятной толстовке на три размера больше, с растрёпанными волосами, собранными в небрежный хвост. Она заглянула в духовку, и лицо её осветилось. — Когда будем есть? Я умираю от голода!
— Через полчаса, — улыбнулась Оксана. — Иди пока руки помой, стол накрой до конца. Салфетки возьми, вон те, с вышивкой.
— Ага, сейчас, — Лиза схватила кусочек ещё тёплого хлеба со стола, откусила, зажмурившись от удовольствия, и умчалась обратно, крича на ходу: — Лен, перезвоню через час! Нет, точно не могу, у нас ужин! Ага, пока!
Оксана покачала головой, улыбаясь. Тринадцать лет, возраст, когда всё одновременно важно и не важно. Когда можно за пять минут перейти от слёз к смеху, от серьёзного разговора о смысле жизни к обсуждению новой песни любимой группы. Она была благодарна судьбе, что Лиза справилась с разводом лучше, чем она сама.
Не замкнулась, не начала хуже учиться, не стала дерзить или закатывать истерики. Просто приняла новую реальность — без отца в доме — как данность. Дети оказывались крепче, чем взрослые думают. Адаптивнее. Честнее с собой.
Звонок в дверь прозвучал резко, неожиданно, разрывая уютную тишину — длинный, настойчивый, почти агрессивный. Оксана вздрогнула, чуть не уронив бокал. Вино плеснулось, но не пролилось. Кто это может быть в такой час, в такой день? Соседи? Но они обычно предупреждали, если что-то нужно, стучали негромко, деликатно, извиняясь за беспокойство.
Она вытерла руки о кухонное полотенце, сняла фартук, повесила его на крючок и пошла к двери, чувствуя, как в груди нарастает тревога — беспричинная, иррациональная, но настойчивая. Глянула в глазок — и замерла, зажав рукой рот, чтобы не вскрикнуть.
На площадке стоял Игорь. Её бывший муж. Тот самый, с которым она не разговаривала три месяца — с момента окончательного раздела имущества, подписания последних бумаг у нотариуса, оформления алиментов на Лизу. Тот самый, который ушёл к другой полгода назад, объявив однажды вечером, не глядя в глаза, что «устал тянуть быт» и «хочет пожить для себя», что «не чувствует больше ничего» и «задыхается в этих стенах».
И рядом с ним — женщина. Молодая, лет на десять, а то и на двенадцать младше Оксаны, которой было сорок два. Светлые волосы до плеч, уложенные волнами, как после салона, новое бордовое пальто с меховым воротником — явно дорогое, из тех, что продаются в бутиках в центре города — аккуратный макияж, свежий маникюр. Красивая. Ухоженная. С тем особым блеском в глазах, который бывает у женщин, которые ещё не столкнулись с бытом, с усталостью, с разочарованием.
Но сейчас на её лице была настороженная, натянутая улыбка. Чужие светло-серые глаза смотрели куда-то мимо двери, избегая прямого взгляда, и было ясно, что она не хочет здесь находиться. Что ей неловко. Что она понимает — что-то идёт не так.
Оксана медленно, очень медленно выдохнула, считая до десяти, заставляя сердце биться ровнее. Провернула замок — один, второй — открыла дверь настежь.
— Здравствуй, Ксюша, — сказал Игорь, и в его голосе была та самая интонация — лёгкая, будничная, словно они виделись вчера, словно он просто вернулся после работы. Словно между ними не было развода, суда, адвокатов, дележа мебели и посуды, скандалов и бессонных ночей. Словно он не собирал вещи посреди ночи, швыряя их в сумки и бормоча что-то про «невыносимую атмосферу» и «тюрьму», которую она из их дома устроила.
— Игорь, — кивнула Оксана ровно, нейтрально, не позволяя голосу дрогнуть. — Что случилось?
— Да так, — он пожал плечами, засунув руки в карманы куртки, — заехали поздравить. С Рождеством. Подумали, вдруг ты одна сидишь, грустишь, скучаешь. Решили заглянуть.
«Заехали». «Подумали». Множественное число, словно это было общее решение.
Оксана перевела взгляд на женщину рядом с ним. Та стояла, опустив глаза, теребя ручку маленькой кожаной сумочки, явно дорогой, итальянской, наверное. Явно не по своей воле оказалась здесь. Явно хотела бы провалиться сквозь землю.
— Это Вика, — представил Игорь небрежно, кивнув в её сторону, как на предмет мебели. — Моя… ну, ты понимаешь.
Жена. Слово повисло в воздухе, хотя он его и не произнёс. Не договорил. Но оно прозвучало в паузе, в интонации, в том, как он посмотрел на неё — оценивающе, ожидая реакции.
— Здравствуйте, — тихо сказала Вика, наконец подняв глаза. В них читалась неловкость, смущение, искреннее желание оказаться где угодно, только не здесь. — Простите за вторжение. Игорь настоял…
Оксана не ответила сразу. Просто стояла в дверях, загораживая вход, и смотрела на Игоря. Изучала его лицо — знакомое до боли, до тошноты. Пятнадцать лет вместе. Пятнадцать лет она просыпалась рядом с этим человеком, готовила ему завтраки, стирала его рубашки, слушала его рассказы о работе, держала за руку в кино, вытирала лоб, когда он болел. Пятнадцать лет строила семью, которую он разрушил за один вечер.
Он переминался с ноги на ногу, но держался уверенно — слишком уверенно для человека, который пришёл без приглашения в дом, где больше не живёт.
— Ну что, пустишь? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Замёрзли же. На улице минус пятнадцать.
Он улыбнулся той самой улыбкой, которая когда-то работала на неё безотказно. Обаятельной, мальчишеской, обезоруживающей. Той улыбкой, в которую она влюбилась двадцать лет назад, когда они были студентами и всё казалось простым и понятным.
Оксана молча отступила в сторону. Не из гостеприимства. Не из слабости. Просто из любопытства: что он задумал? Зачем пришёл? Чего хочет?
Игорь прошёл внутрь широко, уверенно, хозяйским шагом, как будто вернулся домой после долгой командировки. Скинул куртку — ту самую синюю спортивную, которую Оксана купила ему на день рождения три года назад — повесил на знакомый крючок, тот самый, второй слева, где всегда висела его одежда. Стряхнул снег с ботинок прямо на коврик.
Вика вошла осторожно, на цыпочках, как будто боялась наступить на что-то запретное, нарушить какую-то невидимую границу. Сняла пальто, повесила аккуратно, разгладила рукав. Разулась, поставила сапоги ровно, носками к стене.
— Проходите на кухню, — сказала Оксана ровным голосом, закрывая дверь. Не хлопнула. Просто закрыла. Тихо. Но замок провернула чётко, громко.
Игорь прошёл первым, оглядываясь по сторонам с нескрываемым любопытством. Заметил, что в прихожей теперь висит новое зеркало — круглое, в рамке под дерево, которое она купила на барахолке и покрасила сама. Что тумбочки, на которой всегда стояли его ключи и лежала мелочь, больше нет — она отдала её в благотворительный фонд через неделю после развода, не видя смысла хранить. Что стены перекрашены — теперь они светло-серые, а не бежевые, как раньше.
На кухне он остановился посреди комнаты, медленно, оценивающе осматривая всё: стол, накрытый на двоих, свечи, которые уже наполовину оплыли, бокалы, запах из духовки, новые занавески на окне — льняные, с вышивкой.
— О, — протянул он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на удовлетворение, на подтверждение ожиданий. — Ты же всегда хорошо готовила. Помню, как ты делала тот салат с креветками… и утку по-пекински на Новый год… и пироги твои, с яблоками и корицей…
Он произнёс это так, словно делал комплимент. Словно напоминал ей о её главном предназначении, о том, что она умела делать лучше всего, о том, ради чего он, собственно, с ней и был. Словно это было что-то, что он великодушно признавал, несмотря на все их разногласия.
Оксана замерла у плиты, держа в руках кухонное полотенце. Медленно, очень медленно вытерла руки — не спеша, тщательно, каждый палец, каждую складку кожи. Сложила полотенце ровно пополам и положила на край стола.
Вика стояла у порога кухни, сжав сумочку обеими руками, как щит. Она молчала, явно не понимая, зачем её сюда привели, какую роль ей отвели в этом спектакле. В её глазах читался вопрос, на который она боялась получить ответ. И ещё стыд — за себя, за него, за эту ситуацию.
— Вы сядете? — спросил Игорь, кивая на стулья, словно это он хозяин, а она — гостья в собственном доме.
«Вы». Множественное число. Словно он здесь главный. Словно он решает, кто сядет, а кто нет.
Оксана посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевела глаза на Вику — задержалась на секунду, отметив, как та съёживается под её взглядом. Потом снова посмотрела на Игоря. В этом взгляде не было ярости, не было обиды, слёз, истерики, которых он, вероятно, ожидал или, может, даже хотел. Только усталое, спокойное, почти философское понимание того, что происходит. Узнавание старого паттерна, который она думала — нет, была уверена — что оставила позади, вместе с прошлой жизнью.
— Нет, — сказала она тихо, но абсолютно чётко, твёрдо.
Игорь моргнул, словно не расслышал.
— Что «нет»?
— Мы не сядем. Потому что вы не останетесь.
Повисла тишина. Тяжёлая. Липкая.
Он засмеялся — коротко, нервно, неуверенно, как смеются, когда пытаются скрыть растерянность.
— Ксюш, ну что ты? Мы же просто зашли поздравить, проявить внимание. Не будь такой… — он запнулся, подбирая слово, — …чёрствой. Это же праздник, Рождество, время прощения и всего такого.
Чёрствой. Это слово он использовал всегда, когда она отказывалась делать что-то, что ему хотелось. Когда не соглашалась с его решениями. Когда пыталась отстоять своё мнение, свою позицию, своё право на несогласие. «Ты чёрствая», «ты бездушная», «ты эгоистка».
— Я не чёрствая, — ответила Оксана спокойно, ровно, без эмоций в голосе. — Я просто не приглашала вас в гости. Ни тебя, ни… — она посмотрела на Вику, — …твою жену.
— Да ладно тебе, — он махнул рукой, отмахиваясь, как от надоедливой мухи. — Мы же были семьёй целых пятнадцать лет. Неужели нельзя просто по-человечески, по-доброму, без этих… границ, что ли? Посидеть, поговорить, вспомнить хорошее. Мы же не враги в конце концов.
— Были, — перебила Оксана, и голос её звучал как приговор. — Были семьёй. Пятнадцать лет назад, десять, пять, год. Были. Теперь нет. Ты сам так решил. В ноябре. Помнишь?
Игорь нахмурился, сдвинув брови. В его глазах мелькнуло раздражение — то самое, которое всегда появлялось, когда что-то шло не по его плану, когда кто-то осмеливался ему возражать.
— Ты же понимаешь, что ведёшь себя странно? Неадекватно даже. Это же Рождество. Праздник. Время прощения и примирения, семейных ценностей. Ты же сама христианка, ходишь в церковь. А тут такое… такое отношение. Холодное. Жестокое почти.
— Прощения? — Оксана усмехнулась — коротко, сухо, без радости. — Ты пришёл сюда без приглашения, без предупреждения, привёл свою новую жену в дом, где раньше жил, где прожил пятнадцать лет, и теперь ждёшь, что я накормлю вас обоих моим ужином, который я готовила для себя и своей дочери? И это я веду себя странно?
— Я не ожидал, что ты накормишь, — возразил он, хотя по лицу, по тому, как он оглядывал стол, было абсолютно ясно, что именно этого он и ожидал, на это и рассчитывал. — Просто… ну, можно же просто посидеть, поговорить, вспомнить. Мы же не враги. У нас общий ребёнок. Мы же цивилизованные люди.
Оксана медленно прошла к столу, взяла свой бокал с вином. Сделала глоток, не отрывая взгляда от Игоря, не моргая. Поставила бокал обратно. Звук стекла о дерево прозвучал громко в тишине.
— Сегодня у меня гости не предусмотрены, — сказала она медленно, чётко выговаривая каждое слово, чтобы не было недопонимания. — Я готовила для себя и для дочери. Для нас двоих. Для тех, кто здесь живёт. Для моей семьи. А ты к ней больше не относишься.
— Мам, что происходит? — в дверях появилась Лиза, в руках у неё была стопка салфеток. Увидела отца — и лицо её вытянулось, побледнело. Глаза расширились. — Пап? Ты зачем здесь? Что-то случилось?
— Привет, Лизонька, солнышко, — Игорь попытался улыбнуться, включить обаяние. — Зашёл поздравить. С Рождеством. Ну и познакомить тебя с Викой. Мы же теперь… в общем, это моя…
— Знаю, кто это, — оборвала Лиза холодно, и Оксана удивилась взрослости в её голосе. — Ты мне в прошлом месяце сам рассказывал по телефону. Помнишь? Когда звонил узнать, как у меня дела в школе.
Она посмотрела на Вику — коротко, оценивающе, без злости, но и без тепла. Потом перевела взгляд на мать, потом снова на отца.
— Мы не ждали гостей, — сказала она ровно, твёрдо, как взрослая женщина, а не тринадцатилетняя девочка. — У нас ужин на двоих. Видишь? Два прибора. Не три. Не четыре. Два.
Игорь растерялся — это было видно. Он явно не ожидал, что дочь встанет на сторону матери так быстро, так безоговорочно, так жёстко. Рассчитывал на другое — на радость, на объятия, на «папочка, как я скучала».
— Лиз, ну что ты… я же твой отец… мы же с тобой… я тебя люблю, ты же знаешь…
— Знаю, — кивнула она. — Но ты больше здесь не живёшь. Ты сам так решил. В ноябре. Помнишь? Сказал, что устал от нас. От этого дома. Что тебе нужна другая жизнь. Ну вот, у тебя другая жизнь. Живи. Но не здесь.
Повисла тишина — тяжёлая, давящая. Вика стояла, вжавшись спиной в дверной косяк, и ей явно хотелось исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь пол. Лицо её горело от стыда. Оксана почти пожалела её — девчонку просто втянули в чужую игру, не объяснив правил, не предупредив о последствиях. Использовали как декорацию, как подтверждение собственной значимости.
— Игорь, — сказала Оксана тихо, но голос её был твёрдым, как сталь. — Эта кухня больше не место для ностальгии. Не место для твоих ожиданий того, что я буду вести себя так, как ты привык, как тебе удобно. Я готовила здесь много лет. Пятнадцать лет. Для тебя, для нашей семьи, которой больше нет. Теперь я готовлю для себя. Для своей дочери. Для тех, кого я люблю и кто любит меня. И это моё право. Моё законное, неоспоримое право.
— То есть ты меня выгоняешь? В Рождество? — в его голосе прозвучала обида. Наиграная, неискренняя, театральная. — Это по-христиански, по-твоему?
— Я прошу тебя уйти, — поправила Оксана спокойно. — Это разные вещи. Выгонять — значит силой. Я просто прошу покинуть мой дом. Дом, где ты больше не живёшь и не имеешь права находиться без приглашения.
Игорь стоял посреди кухни, сжимая и разжимая кулаки. Челюсти его двигались — он явно пытался придумать что-то, найти аргумент, слова, которые заставят её передумать, отступить, сдаться. Он явно не ожидал такого развития событий, такого сопротивления. Рассчитывал на другое — на слёзы, на крики, на истерику, на то, что она сорвётся, скажет что-то обидное, оскорбительное, и тогда он сможет уйти с высоко поднятой головой, чувствуя себя правым, оскорблённым, непонятым. Или на то, что она смирится, покорно пригласит их за стол, и они проведут странный, мучительно неловкий вечер, где он будет чувствовать себя великодушным, снисходительным, а она — униженной, использованной.
Но она не давала ему ни того, ни другого. Просто стояла и смотрела. Спокойно. Твёрдо. Без эмоций.
— Вик, — обратился он к женщине, не поворачивая головы, глядя в пол. — Пойдём. Нас здесь не ждут. Не рады нам.
Вика кивнула с видимым облегчением — быстро, благодарно. Она уже стояла у двери, готовая бежать отсюда куда угодно, лишь бы подальше от этой сцены, от этого напряжения, от этого стыда.
Но Игорь медлил. Он стоял и смотрел на стол — на свечи, на бокалы, на белую скатерть, на запотевшее окно, за которым падал снег медленными, ленивыми хлопьями. Смотрел так, словно пытался удержать что-то, что уже безвозвратно ускользнуло сквозь пальцы. Что-то, что он сам разрушил, сам отпустил, а теперь внезапно пожалел об этом.
— Ты изменилась, Ксения, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала горечь. — Сильно изменилась. Стала другой.
— Да, — согласилась Оксана без колебаний. — Изменилась.
— Не в лучшую сторону, — добавил он с вызовом.
Она усмехнулась — горько, но без злости, без обиды.
— Это ты так думаешь, Игорь. А мне нравится, какой я стала. Мне нравится жить здесь, в этом доме, без постоянного ощущения, что я что-то делаю не так, что я недостаточно хороша, что я должна больше стараться. Мне нравится не оправдываться за каждый рубль, потраченный на себя. Мне нравится готовить то, что хочу я, а не то, что ты считаешь правильным. Мне нравится эта новая я.
Игорь попытался что-то ещё сказать — губы его шевелились, но слова застряли где-то в горле, не находя выхода. Он развернулся резко и пошёл к выходу тяжёлыми, громкими шагами. Вика поспешила за ним, бормоча сбивчивое, едва слышное «извините, простите, мне очень неудобно» в пустоту, ни к кому конкретно.
Оксана проводила их до двери, открыла её широко. Холодный январский воздух ворвался в прихожую, принося запах снега, мороза, хвои с ёлок, которые продавали внизу у подъезда.
— С Рождеством, — сказала она спокойно, ровно, без иронии. — Счастливо. Берегите друг друга.
Игорь обернулся на пороге — медленно, тяжело.
— Ты пожалеешь, — бросил он глухо, тихо, но с угрозой. — Когда поймёшь, что осталась одна. Совсем одна. Когда станет тяжело, когда понадобится помощь — придёшь, попросишь вернуться. Но будет поздно.
Оксана посмотрела ему в глаза — долго, внимательно, изучающе, словно видела его впервые или, наоборот, в последний раз.
— Я не одна, Игорь, — сказала она тихо, но твёрдо. — У меня есть дочь. У меня есть дом — мой дом. У меня есть я сама — наконец-то. А вот тебя здесь больше нет. И это правильно. Это единственное правильное, что произошло за последние годы.
Она закрыла дверь — не хлопнула, не грохнула. Просто закрыла. Медленно. Окончательно. Повернула ключ, провернула замок — дважды, чётко, громко, чтобы он слышал за дверью.
В прихожей стало тихо. Только тикали часы на стене да слышалось тихое, частое дыхание Лизы, которая стояла рядом, прижавшись плечом к стене.
— Мам, — шепнула она, и голос её дрогнул. — Ты… ты его правда выгнала? В Рождество?
— Не выгнала, милая, — поправила Оксана, обнимая дочь за плечи, притягивая к себе. — Просто не пустила туда, где ему больше нет места. Где он больше не нужен. Где мы с тобой строим новую жизнь — без него.
Лиза прижалась к ней крепче, уткнувшись лицом в плечо, обхватив руками за талию.
— Я думала, ты расплачешься. Или начнёшь кричать. Как в прошлый раз, когда он пришёл за вещами.
— Я тоже так думала, — призналась Оксана честно, гладя дочь по волосам. — Но знаешь что? Мне совсем не хотелось ни плакать, ни кричать. Хотелось просто, чтобы он ушёл. Быстрее ушёл. И он ушёл. И это облегчение. Понимаешь? Такое облегчение.
Они постояли так ещё минуту — обнявшись, молча, слушая тишину дома, который снова стал только их.
Потом вернулись на кухню. Свечи всё ещё горели ровным, спокойным пламенем, отбрасывая мягкие, танцующие тени на стены. Мясо в духовке допеклось до идеального состояния, и запах стал ещё насыщеннее, глубже. Оксана достала форму в прихватках, поставила на стол, на специальную подставку.
— Садись, — сказала она Лизе мягко. — Будем праздновать.
— Но он же испортил вечер, — пробормотала Лиза, опускаясь на стул. — Настроение всё испортил.
— Нет, — возразила Оксана твёрдо, наливая дочери компот из клюквы в хрустальный бокал. — Он пытался испортить. Хотел испортить. Но не получилось. Потому что мы не позволили. Понимаешь? Мы с тобой — мы сильнее.
Она подняла свой бокал с вином.
— За нас. За то, что мы здесь, живые, целые. За то, что это наш дом и наш праздник. И никто — слышишь? — никто не может отнять его у нас, если мы сами не позволим.
Лиза чокнулась с ней своим стаканом, улыбнувшись — сначала неуверенно, робко, потом всё шире, ярче, искреннее.
— За нас, — повторила она. — За нас с тобой, мама.
Они ели медленно, неторопливо, смакуя каждый кусочек. Разговаривали — о школе, о подругах Лизы, о том, кто с кем поссорился, а кто помирился, о планах на зимние каникулы, о новом фильме, который хотели посмотреть вместе. О чём угодно, кроме того, что только что произошло. Словно этого эпизода и не было. Словно он уже стёрся, растворился, перестал иметь значение.
Но Оксана чувствовала: что-то внутри сдвинулось. Окончательно. Бесповоротно. Она не просто закрыла дверь перед бывшим мужем. Она закрыла дверь перед прошлым. Перед старой версией себя — той, которая всегда старалась угодить, всегда шла на компромисс, всегда ставила чужие желания, чужие ожидания выше своих, задвигая себя на последнее место.
Та Оксана накрыла бы стол. Добавила бы два прибора. Улыбнулась бы натянуто, неловко и пережила бы мучительный, унизительный вечер, ненавидя себя за слабость, за неспособность сказать «нет».
Эта Оксана просто сказала «нет». Спокойно. Твёрдо. Без объяснений, без оправданий. И мир не рухнул. Небо не упало на землю. Просто стало тише, спокойнее, правильнее.
Когда ужин закончился, Лиза помогла убрать посуду. Они мыли тарелки вместе под тёплой водой, и Лиза напевала что-то — тихонько, себе под нос, какую-то современную песню, слов которой Оксана не знала.
— Мам, — сказала она вдруг, вытирая руки полотенцем. — А я горжусь тобой. Очень горжусь.
Оксана обернулась, удивлённо подняв брови.
— Почему, солнышко?
— Ты не испугалась. Не растерялась. Не начала оправдываться. Просто сделала то, что правильно. И это… — Лиза запнулась, подбирая слова, морща лоб. — Это круто. Правда круто. Я хочу быть такой же, когда вырасту. Сильной. Как ты.
Оксана обняла дочь — крепко, долго, чувствуя, как горячий комок подкатывает к горлу, как слёзы жгут глаза. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения, освобождения, гордости за себя, за то, что смогла.
— Спасибо, моя хорошая. Мне тоже было страшно. Очень страшно. Но я поняла одну вещь: если я не защищу наш дом, наш покой, нашу жизнь — то кто защитит?
— Никто, — кивнула Лиза серьёзно, по-взрослому.
— Вот именно. Никто. Только мы сами.
Они закончили уборку и вышли в комнату. Включили телевизор — показывали старую рождественскую комедию с Маколеем Калкиным, которую они смотрели каждый год, цитируя реплики наизусть. Сели на диван под пушистый плед, и Лиза положила голову маме на плечо, а Оксана обняла её, вдыхая запах её волос — детский шампунь с яблоком.
За окном шёл снег — тихий, мягкий, пушистый, укутывающий город в белое одеяло. Улицы светились разноцветными гирляндами, и где-то вдалеке, за парком, слышались колокола церкви — мелодичные, протяжные, торжественные.
Оксана смотрела в окно, и в груди разливалось тёплое, спокойное, правильное чувство. Не бурная радость — она придёт позже, через день, через неделю, когда всё уляжется. Пока просто глубокое облегчение. Понимание, что она выдержала проверку. Что не сломалась. Что осталась собой.
Игорь пришёл сегодня, ожидая увидеть прежнюю Оксану. Ту, которая всегда уступала, всегда прощала, всегда открывала дверь, даже когда не хотела. Ту, которая жертвовала собой ради сохранения видимости благополучия, ради чужого комфорта.
Но её больше не существовало. Осталась только память о ней.
Была новая Оксана. Которая знала себе цену. Которая умела говорить «нет» и не чувствовать себя виноватой. Которая не боялась остаться одна, потому что понимала: одиночество — это не приговор, а свобода. Свобода от токсичных отношений, от манипуляций, от постоянного ощущения, что ты недостаточно хороша.
— Мам, ты чего задумалась? — спросила Лиза, поднимая голову, заглядывая в лицо.
— Да так, — улыбнулась Оксана, целуя её в макушку. — Думаю, что это был лучший Рождественский ужин за последние годы. Самый честный. Самый настоящий.
— Серьёзно? Но же ничего особенного не случилось. Даже подарков не было.
— Вот именно, — кивнула Оксана. — Ничего особенного. Просто мы с тобой. Просто наш дом, наш стол, наша жизнь. Без лишних людей, без фальши, без притворства. Без тех, кто требует, чтобы мы были кем-то другими, не собой.
Лиза улыбнулась и снова устроилась поудобнее, вытянув ноги на диване.
А Оксана закрыла глаза и впервые за очень долгое время — может, за годы — почувствовала, что праздник снова принадлежит ей. Не кому-то, кто когда-то был рядом. Не прошлому, которое пыталось вернуться, зацепиться, не отпустить. Не призракам того, что было и больше не будет.
Ей. И тем, кого она выбрала впустить в свою жизнь. Кого она любит. Кто любит её. По-настоящему. Без условий.
И это было правильно. Единственно правильно.
За окном продолжал падать снег, медленно укрывая старые следы, создавая чистое белое полотно. Новое начало. Новая страница. Новая жизнь.
Без оглядки назад.
