— «У нас будет тройня», — обрадовала невестка, и я посмотрела на сына, который не мог иметь детей, но даже не догадывался об этом.
Вилка в моей руке замерла на полпути к тарелке с винегретом, а капля масла медленно стекла по зубчику, грозя упасть на скатерть. Свёкла в салатнице окрашивала соседние овощи в зловещий багровый цвет, словно предупреждая о грядущей буре.
— Тройня? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и обыденно, как гул старого холодильника на кухне. — Светочка, ты абсолютно уверена, может быть, аппарат УЗИ ошибся?
— Никаких ошибок, Галина Петровна, врач сказал, что это уникальный случай и природа расщедрилась! — Света сияла так, словно только что сорвала главный куш в своей жизни, и теперь этот выигрыш планировал оккупировать мою жилплощадь. — Три богатыря, ну или смешанная компания, пока точно не видно.
Мой сын, Антон, сидел рядом с ней и выглядел как человек, которого только что оглушили пыльным мешком безграничного счастья. Глаза у него стали шальными, улыбка растянулась до ушей, а руки едва заметно подрагивали от волнения. Он, наверное, уже мысленно собирал три кроватки и пытался понять, как впихнуть их в свою скромную «двушку».
— Мам, ты представляешь, сразу трое, я буду многодетным отцом! — выдохнул он с таким восторгом, что у меня защемило сердце. — Это же… это настоящее чудо!
Чудо, конечно, подумала я, глядя на его счастливое и доверчивое лицо. В памяти мгновенно всплыл далёкий девяносто восьмой год, холодный коридор инфекционного отделения и запах хлорки. Пожилой врач с прокуренными усами тогда отвел меня в сторону и тихо, чтобы никто не слышал, вынес приговор.
«Мальчик поправится, мамаша, жить будет долго, но вот насчет внуков… тут, скорее всего, всё». Свинка с тяжелыми осложнениями в таком возрасте почти не оставляет шансов, но мы решили тогда не ломать парню психику в четырнадцать лет.
Тема детей как-то не поднималась все эти годы, молодые жили «для себя», строили карьеру. А теперь вдруг сразу тройня, да еще и «от природы», без всяких врачей.
— Это действительно удивительно, просто феноменально, — сказала я, аккуратно кладя вилку на край тарелки, потому что аппетит исчез мгновенно.
Света, не замечая моего состояния, уже перешла в активное наступление. Она всегда была девушкой хваткой, из тех, кто в переполненном транспорте не просто зайдет, но и обязательно сядет у окна.
— Антоша, нам теперь расширяться надо срочно, в нашей квартире с тройней просто не развернуться, — защебетала она, накладывая себе двойную порцию жаркого. — Коляска для тройни даже в грузовой лифт не влезет, я узнавала.
— Да, да, конечно, будем думать, — кивал Антон, готовый прямо сейчас идти ломать стены ради семьи.
— Галина Петровна, — Света повернула ко мне лицо, и в её глазах я увидела холодный расчет калькулятора. — Мы тут подумали… У вас же «трёшка», а вы живете одна. Вам зачем столько места, только пыль по углам гонять?
Вот оно, началось то, чего я подсознательно ждала с первой секунды этого разговора. Я не думала, что атака начнется через три минуты после «благой вести», но аппетиты у невестки всегда были отменные.
— И что конкретно вы предлагаете? — спросила я, глядя ей прямо в переносицу.
— Ну как что, обмен, конечно! — Света даже удивилась моей непонятливости. — Мы вам нашу квартиру, а мы переезжаем сюда, ведь тут и парк рядом, и поликлиника хорошая. Детям нужен свежий воздух, вы же хотите своим внукам добра?
— Хочу, — честно ответила я, чувствуя, как внутри натягивается пружина. — Добра я им очень хочу.
— Вот и отлично, значит, договорились! — Света уже мысленно срывала мои обои и вешала свои, с золотыми вензелями. — А дачу вашу, наверное, продать придется, деньги нам сейчас нужнее.
— Дачу? — Антон даже моргнул от неожиданности, выпадая из своего эйфорического состояния. — Зачем дачу-то продавать, отец её пять лет строил?
— Антон, ну ты как маленький, включи голову! — Света закатила глаза, демонстрируя терпение к неразумному мужу. — Тройня — это колоссальные расходы: памперсы, смеси, врачи, массажи. Нам нужна финансовая подушка безопасности, а Галина Петровна всё равно там уже не справляется, у неё давление скачет.
Она говорила о моем давлении с такой притворной заботой, с какой говорят о старой мебели, которую жалко выбросить, но хранить уже негде. Я почувствовала, как внутри закипает не злость даже, а какое-то холодное, веселое изумление от её наглости.
— То есть, я переезжаю в вашу панельную коробку на окраине, продаю дачу, которую строил мой муж, и отдаю деньги вам? — уточнила я, чтобы зафиксировать условия сделки.
— Ну мы же одна семья! — картинно всплеснула руками Света. — Всё в дом, всё ради детей!
Антон посмотрел на меня виновато, он явно не ожидал такого напора, но спорить с беременной женой не решался.
— Мам, ну правда… Мы же помогать будем, продукты привозить, навещать.
Он верил ей, искренне верил, что это его дети, его тройня, его будущее. Разрушить эту веру было невыносимо больно, но позволить этой хищнице сожрать всё, что у нас есть, было бы преступлением.
Я молча встала и подошла к старому серванту, где в нижнем ящике хранились самые важные бумаги. Там, под стопкой квитанций и гарантийных талонов, лежала плотная синяя папка с завязками.
Медицинская карта Антона, которую я забрала из архива поликлиники много лет назад. Я хранила её не как память, а как документ, который, как я надеялась, никогда не придется доставать.
Случай настал, и запах старой бумаги ударил в нос — сухой, пыльный запах казенного учреждения.
— Света, — сказала я, возвращаясь к столу и кладя папку перед собой. — Прежде чем мы начнем продавать недвижимость, нужно уладить одну формальность.
— Какую еще формальность? — насторожилась невестка, и вилка в её руке наконец-то опустилась.
— Медицинскую, у Антона в детстве были очень серьезные проблемы со здоровьем. Тройня — это огромная нагрузка на генетику, и врачи обязаны знать полный анамнез отца, чтобы исключить риски.
Антон нахмурился, переводя взгляд с меня на папку.
— Мам, ты о чем, я здоров как бык, в космос можно запускать.
— Ты болел, сынок, и болел сильно, просто я не хотела тебя пугать тогда. Вот здесь, на странице сорок два, выписка из инфекционной больницы и заключение специалиста.
Света нервно фыркнула, пытаясь сохранить лицо.
— Ой, да что там может быть такого страшного, простуда или ветрянка?
— Свинка, — четко произнесла я. — Паротит с тяжелым двусторонним орхитом.
Света замерла, она была девушкой образованной и прекрасно умела пользоваться интернетом. Голос её предательски дрогнул и стал на октаву выше:
— И что с того?
— Антон, открой и прочитай вслух заключение, — попросила я мягко, но настойчиво.
Сын недоуменно взял папку, развязал тесемки, и в комнате стало слышно лишь шуршание пожелтевших страниц. Дождь за окном начал барабанить по карнизу, отсчитывая секунды до катастрофы.
Он нашел нужную страницу, пробежал глазами по строчкам, написанным корявым врачебным почерком, и поднял на меня растерянный взгляд.
— Мам, тут написано… «Азооспермия»? Что это значит?
— Это значит, Антоша, что детей у тебя быть не может, ни одного, а тем более тройни. Врач сказал — стерильность полная и необратимая.
Антон побледнел, краска мгновенно сбежала с его лица, оставив его серым и безжизненным. Он медленно перевел взгляд на Свету, ожидая её реакции, ожидая опровержения.
— Свет?
Света покраснела, потом пошла пятнами, её глаза забегали по комнате в поисках выхода.
— Это ошибка! — взвизгнула она, вскакивая со стула. — Врачи вечно всё путают, это было двадцать лет назад! Организм восстановился, чудеса бывают, сейчас всё лечат!
— Чудеса бывают, — согласилась я ледяным тоном. — Но не такие. Если бы ты сказала, что это ЭКО, что ты взяла донора, мы бы поняли и приняли.
Я, конечно, лукавила — Антон бы вряд ли принял такое легко, но сейчас это было неважно.
— Но ты сказала — от природы, от Антона.
— Ты всё выдумываешь! — Света перешла на крик, опрокинув бокал с водой. — Ты просто ненавидишь меня, хочешь нас поссорить! Жадная старуха, трясешься над своими метрами, готова родного сына несчастным сделать!
— Свет, — голос Антона был тихим, скрежещущим, как металл по стеклу. — Сядь.
— Не сяду, пошли отсюда, Антон, она сумасшедшая, она всё подстроила!
— Сядь! — рявкнул он так, что в серванте жалобно звякнула парадная посуда.
Света плюхнулась обратно на стул, словно у неё подрезали сухожилия, и закрыла лицо руками.
— Чьи это дети? — спросил Антон, не глядя на неё, он смотрел в окно, где сгущались сумерки. — Я спрашиваю, чьи?
— Твои! — зарыдала Света, размазывая косметику по щекам. — Конечно, твои! Ну, может…
— Может что?
— Может, я немного приукрасила… Может, не тройня… Может, один…
— От кого? — Антон был страшен в своем неестественном спокойствии.
— Да какая разница?! — заорала Света, отнимая руки от лица. — Я семью хотела, нормальную, полную семью! Ты же мечтал о детях! Ну да, ошиблась, с кем не бывает, корпоратив, выпили лишнего… Но я же для нас старалась!
В комнате повисло тяжелое, вязкое ощущение грязи, словно кто-то вывалил помои прямо на белоснежную скатерть.
— Вон, — тихо сказал Антон.
— Что?
— Вон пошла из моего дома и из моей жизни.
— Но я беременна!
— Не от меня.
— И куда я пойду?!
— В свою квартиру, к маме, к отцу ребенка — мне плевать.
Света посмотрела на меня с такой ненавистью, что если бы взглядом можно было испепелять, на моем месте осталась бы горстка золы.
— Ведьма, — выплюнула она, хватая сумочку. — Всю жизнь ему испортила, останешься одна со своей дачей в обнимку!
Хлопнула входная дверь, и штукатурка с потолка немного посыпалась на пол. Мы остались вдвоем, и только шум дождя за окном нарушал покой квартиры.
Антон сидел, опустив голову на руки, его плечи мелко дрожали, выдавая напряжение. Я подошла и положила руку ему на спину, чувствуя, как напряжены его мышцы.
Сейчас он снова был тем мальчишкой в больничной палате, которому больно, страшно и непонятно, за что ему это.
— Мам, — глухо спросил он, не поднимая головы. — Это правда? Про детей?
— Правда, сынок, прости, что скрывала столько лет. Хотела, как лучше, думала, встретишь женщину, полюбите друг друга, там и решите — усыновить или еще как.
Он наконец поднял голову, лицо у него было уставшее, осунувшееся, но глаза сухие.
— Тройня, — усмехнулся он криво. — Надо же было такое придумать, жадность её сгубила.
— И не говори, — вздохнула я с облегчением. — Могла бы сказать про одного, мы бы уже обои клеили и мебель двигали.
Он посмотрел на папку с эпикризом, лежащую на столе, как на приговор.
— Значит, я пустой?
— Ты живой, — твердо сказала я. — И здоровый, а дети… будут, если захочешь. Своих не родишь, так воспитаешь, сейчас это не проблема. Главное — не с ней, не во лжи.
Антон встал, подошел к окну и открыл форточку, впуская в комнату свежий, влажный воздух.
— Чай будешь? — спросил он, не оборачиваясь. — С лимоном?
— Буду, — сказала я, чувствуя, как отступает напряжение. — И бутерброд сделай, а то ужин мы так и не съели.
Он включил чайник, и вода зашумела, наполняя кухню самым уютным звуком на свете. Я убрала папку обратно в сервант, подальше, с глаз долой.
На полке стояла фотография: Антон в первом классе, с букетом гладиолусов, беззубый и счастливый. Мы справимся, главное, что квартира цела, дача на месте, а совесть чиста.
А тройня… Ну её к лешему, такую тройню с чужим отчеством.
Антон поставил передо мной дымящуюся чашку, пахло бергамотом и немного — надеждой. Той самой, простой бытовой надеждой, когда не нужно больше ждать подвоха и можно просто жить.
— Мам, — сказал он, откусывая бутерброд. — А давай на даче баню перестроим, я давно хотел, да всё руки не доходили.
— Давай, — согласилась я. — Брус закажем хороший, зимний.
Жизнь продолжалась, пусть и без тройни, зато настоящая.
Через полгода Антон встретил женщину с маленькой дочкой, и я впервые увидела, как он по-настоящему улыбается.
