— Этот стул — убожество, вы что, ослепли все тут? — голос нового управляющего, Артема, срывался на визг, заставляя стекла в старых рамах испуганно дребезжать.
Он метался по нашей швейной мастерской, словно испуганная птица, залетевшая в форточку и не находящая выхода. Руками размахивал так активно, что я всерьез опасалась за стоящий на краю стола антикварный манекен. Артем появился у нас неделю назад — сынок хозяйки помещения, решивший поиграть в «эффективного менеджера» от скуки.
Мы здесь годами шили чехлы для мебели и реставрировали старые кресла, работали спокойно и с душой. Артем же решил превратить нас в модное пространство с непонятными словами и чуждой нам философией. Он ходил в узких, трещащих по швам брючках, и морщился от всего, что его окружало.
Я сидела в самом дальнем углу, за своим широким верстаком, склонившись над работой. В руках — изогнутая игла, на коленях — сложный подлокотник от кресла девятнадцатого века, требующий ювелирной точности. Я не слушала истерику Артема, я слушала материал, ведь старый бархат капризен и не прощает суеты.
— Почему на подоконнике пыль? — он брезгливо провел пальцем по деревянной раме. — Мы открываемся для элитных гостей через два дня, здесь все должно сиять!
Леночка, наша молоденькая закройщица, вжала голову в плечи, стараясь стать невидимой на фоне рулонов ткани. Она боялась его до дрожи, и Артем, чувствуя эту власть, упивался ею, как вампир.
— Эй, ты! — он щелкнул пальцами в сторону Леночки, даже не пытаясь вспомнить её имя. — Вынеси этот хлам на помойку!
Он пнул ногой рулон дорогого жаккарда, который мы ждали из Италии два месяца.
— Это заказ для драматического театра, — тихо, почти шепотом возразила Леночка.
— Мне плевать на театр, у нас новая концепция, нам нужен воздух и минимализм!
Я медленно продела иглу через ткань, делая очередной стежок, ровный и крепкий. Мне шестьдесят два года, я пережила смену эпох, дефолты и двух мужей, поэтому истерики мальчика в модных ботинках меня не трогали. Артем подошел к моему столу, и его тень упала на мою работу, закрывая свет.
— А это еще что такое? — он брезгливо сморщил нос, разглядывая мой рабочий халат.
На плотной ткани были пятна от клея и лака — мои медали и знаки качества, говорящие об опыте. Но для него это была просто грязь, портящая вид его воображаемого идеального офиса.
— Я работаю, Артем Сергеевич, — сказала я спокойно, не поднимая головы и не прерывая движения иглы.
— Работаете? — он хохотнул, и звук этот был неприятным, каркающим. — Это не работа, это ковыряние в мусоре, вы портите имидж современной компании своим видом!
Он нервно схватил со стола жестяную банку с гвоздями, и они рассыпались по полу с сухим, дробным стуком. Леночка ахнула, прикрыв рот рукой, а я медленно отложила иглу в сторону. Внутри не было злости, только тяжелая усталость от человеческой глупости.
— Соберите, — сказала я тихо, но так, что мой голос перекрыл шум улицы за окном.
— Что? — глаза его округлились, он явно не ожидал отпора от «персонала». — Ты мне указываешь?
Он был уверен в своей безнаказанности, ведь мама уехала на Гоа «искать себя» и оставила сыночка присматривать за хозяйством. Она просто забыла ему объяснить, на ком на самом деле держится весь этот бизнес и кто здесь принимает решения.
— Соберите гвозди, Артем, и не мешайте, у меня завтра сдача заказа.
Он побагровел, вены на тонкой шее вздулись, ему впервые отказали в его маленьком королевстве. Он оглянулся на Леночку, ища поддержки или зрителей для своего триумфа, и увидел входящего курьера. Артем набрал в грудь воздуха, решив, что это идеальный момент показать, кто здесь главный.
— «Уберите эту бабку!» — закричал он на всю мастерскую, указывая на меня пальцем.
Фраза повисла в воздухе, тяжелая и неуместная, как камень, брошенный в воду. Я медленно развернулась на стуле, встала во весь рост и посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно, без вызова, просто изучая его лицо, как бракованную деталь.
Я увидела, как меняется его выражение: сначала недоумение, потом узнавание, а затем дикий, животный страх. Он побледнел так стремительно, что стал сливаться со своей белой рубашкой. Ноги его подогнулись сами собой, и он действительно осел на пол, прямо на рассыпанные гвозди.
— Тетя… Тетя Валя? — прошептал он, и голос его дрожал, как осенний лист на ветру.
— Валентина Петровна для вас, молодой человек, — поправила я ледяным тоном.
Курьер в дверях застыл с коробкой в руках, не понимая, что происходит. Артем, этот «вершитель судеб», сидел на корточках и смотрел на меня снизу вверх с паникой в глазах.
— Вы… Вы же в Рязани должны быть… Мама говорила…
— Вернулась, — отрезала я. — А ты, я смотрю, вырос, Артемка, и совсем совесть потерял.
Он начал лепетать что-то невразумительное, жалкое, пытаясь оправдаться.
— Простите, я не знал… Я думал, это просто сотрудница… Я не видел лица, свет падал неудачно…
Он ползал по полу, пытаясь собрать гвозди трясущимися руками, и выглядело это жалко.
— Я сейчас всё уберу! Тетя Валя, только маме не говорите, умоляю! Она меня убьет, она же карту заблокирует!
Вот оно что — страх остаться без маминого кошелька оказался сильнее любой гордости. Я смотрела на него и не чувствовала торжества, только легкую брезгливость, как будто наступила в грязь.
— Встань, — сказала я коротко.
Он вскочил, суетливо отряхивая брюки и заглядывая мне в глаза.
— Я не скажу матери, — произнесла я медленно, наблюдая за его реакцией.
Его лицо озарилось надеждой, он готов был целовать мне руки.
— Спасибо! Вы святая женщина, я знал, я все исправлю!
— Но при одном условии.
Он закивал головой, как игрушечный болванчик на приборной панели.
— Все, что угодно, тетя Валя!
— Ты уходишь отсюда прямо сейчас и больше не появляешься в мастерской никогда.
Улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь растерянностью.
— Но… Как же бизнес? Моя концепция?
— Бизнес — это люди, Артем, а ты людей за мусор считаешь, поэтому ключи на стол.
Он попытался возразить, открыл рот, чтобы снова заговорить о своих правах и собственности. Я просто шагнула к нему, всего один шаг, но этого хватило. Он отшатнулся, наступил на гвоздь, ойкнул и вспомнил, видимо, как я его в детстве воспитывала, когда мать была занята карьерой.
Я ведь не просто «тетя Валя», я единственная подруга его матери, которой она доверяет безоговорочно. Именно я двадцать лет назад дала ей деньги на первый ларек, с которого все началось, и на меня оформлены все документы, пока она медитирует на пляже. Артем этого не знал, считая меня бедной родственницей, которой дали подработку из жалости.
— Ключи, — повторила я чуть громче.
Он поспешно вытащил связку из кармана и положил на край верстака, стараясь не касаться меня взглядом.
— И извинись перед Еленой, — кивнула я на замершую в углу девушку.
Артем буркнул что-то невнятное в сторону Леночки и вылетел из мастерской, как пробка из бутылки. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась мелкая известка.
В мастерской стало спокойно, воздух словно очистился от напряжения. Леночка смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых читалось восхищение.
— Валентина Петровна… Вы правда его матери не скажете?
Я подняла с пола оставшийся гвоздь, повертела его в пальцах.
— Скажу, Лена, конечно, скажу.
Я подошла к окну и увидела, как Артем садится в свою машину, нервно дергая ручку двери.
— Такие люди не меняются от страха, Лена, они меняются только когда их лишают кормушки.
Я вернулась к верстаку, взяла иглу, и бархат снова привычно лег под пальцы. Кресло нужно сдать завтра, и никакие «концепции» не заменят честной работы.
— Ставь чайник, Лена, — улыбнулась я ей. — У нас еще много дел.
И мы продолжили шить, потому что кто-то должен исправлять то, что натворили «эффективные менеджеры», возвращая вещам и миру их настоящий облик.
