Мороз в тот вечер стоял такой, что воздух, казалось, звенел от напряжения, а снег под валенками скрипел, как пенопласт по стеклу.
Минус двадцать, не меньше. Я шла от дома к бане, прижимая к груди стопку свежих, пахнущих морозной свежестью полотенец. Пар от дыхания вырывался густыми клубами, оседая инеем на воротнике пуховика.
В окне предбанника горел теплый, желтый свет. Штора, обычно плотно задернутая, сегодня предательски отошла в сторону, оставляя узкую, но достаточную для обзора щель. Я не собиралась подглядывать. Я просто несла полотенца. Но взгляд сам зацепился за движение внутри.
Я остановилась. Ноги в тяжелых валенках словно примерзли к утоптанной тропинке.
Внутри, в теплом предбаннике, пахло, наверное, березовыми вениками и распаренной древесиной. А здесь, снаружи, пахло только холодом и надвигающейся бедой.
Мой муж, Валера, стоял на коленях. Не на коврике, а прямо на деревянном полу. В одной руке он держал бархатную коробочку — темно-синюю, я сразу узнала этот бренд, мимо которого мы всегда проходили в торговом центре, ускоряя шаг. А второй рукой он держал ладонь моей сестры.
Ленка. Моя младшая, «непутевая» Ленка, которой вечно не везло с мужчинами. Она стояла перед ним, завернутая в простыню, раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, и смотрела на него так, как смотрят на спасителя.
Валера достал кольцо. Даже через стекло и морозные узоры я увидела, как сверкнул камень. Не фианит, нет. Это был тяжелый, уверенный блеск настоящего бриллианта. Он медленно, почти торжественно надел его на безымянный палец сестры.
Ленка взвизгнула — я не слышала звука, но видела, как открылся её рот, как она запрыгала на месте, а потом бросилась ему на шею. Простыня предательски сползла, но её это не волновало. Они целовались так жадно, будто завтра не наступит никогда.
В груди не ёкнуло. Не оборвалось. Наоборот, там вдруг стало пусто и звонко, как в пустом ведре на морозе.
«Увидела мужа в окне бани: он надевал кольцо на палец моей сестры, я сдерживаться не стала» — эта мысль пронеслась в голове не как истерика, а как констатация факта. Спокойная, холодная, смертельная.
Я вспомнила прошлую неделю. Свой юбилей. Тридцать пять лет. Валера тогда торжественно вручил мне коробку с набором антипригарных сковородок. «Марин, ну а что? В хозяйстве пригодится, ты же любишь готовить», — сказал он, чмокнув меня в щеку. Я улыбнулась тогда. Проглотила. Подумала — ну, мужчина, практичный, заботится.
А Ленке — бриллиант? За что? За «сестринскую солидарность», о которой она мне пела все уши, занимая деньги до зарплаты?
Я медленно перевела взгляд на сугроб у стены. Аккуратно, чтобы не скрипнуть снегом, положила стопку чистых полотенец прямо на ледяной наст. Пусть лежат. Им чистота больше не понадобится.
Дверь в парилку была приоткрыта, оттуда валил пар. Они, смеясь, скрылись в белом тумане жары. Одежда осталась висеть на крючках в предбаннике.
Я не стала кричать. Не стала бить окна. Злость, горячая и липкая, вдруг остыла, превратившись в ледяной клинок. План созрел мгновенно, словно кто-то нашептал его мне на ухо вместе с порывом ледяного ветра.
Я открыла дверь предбанника. Петли, которые Валера обещал смазать еще полгода назад, к счастью, молчали — мороз сковал и их. В лицо ударило влажным, густым жаром. Пахло дорогим мужским гелем для душа — моим подарком Валере на 23 февраля, и сладкими, приторными духами Ленки. Эта смесь запахов вызвала тошноту.
Из парилки доносились приглушенные смешки и шлепки веника. Шум печи, гудение огня надежно скрывали мои шаги. Я двигалась быстро, но плавно, как хищник.
На крючках висела их жизнь.
Пуховик Ленки — белый, маркий, который я помогала ей отстирывать от пятен вина после новогодней вечеринки.
Куртка Валеры — кожаная, на меху, купленная нами в кредит, который я закрывала со своих премий.
Джинсы. Свитера. И даже белье. Они скинули всё в кучу, торопясь окунуться в свой греховный рай.
Я сгребла всё. Охапка одежды была теплой, хранящей еще запах их тел. Это было омерзительно. Хотелось швырнуть это всё в топку печи, но я была прагматичнее.
Оставила на лавке только два старых, застиранных вафельных полотенца, которыми мы обычно вытирали собаку, и пару дедовских галош. Один шлепанец был порван сбоку — дед еще прошлым летом наступил на гвоздь. Вот это — их уровень. Это — их приданое.
Я вышла на улицу. Мороз тут же вцепился в мокрые от пара щеки. Подошла к сараю, что стоял в двух метрах от бани. Крыша у него была высокая, покатая, покрытая шифером. Разбежавшись, я с силой закинула ком одежды наверх. Тяжелая куртка Валеры глухо ударилась о шифер и зацепилась рукавом за трубу. Пуховик Ленки лег рядом белым сугробом. Без лестницы не достать. А лестница — в гараже, который заперт, а ключи от гаража — в кармане той самой куртки на крыше. Замкнутый круг.
Вернувшись в предбанник, я щелкнула выключателем. Свет погас. Теперь там царил полумрак, разбавляемый лишь отсветами из топки парилки.
Я вышла и плотно прикрыла за собой тяжелую деревянную дверь. На ней висел массивный кованый засов — дань моде на «деревенский стиль», который так нравился папе. Железо обжгло пальцы холодом. С лязгом, который в ночной тишине прозвучал как выстрел, я задвинула засов до упора.
Но этого было мало.
Я обошла баню с другой стороны. Там, у стены, торчал вентиль летнего водопровода, который мы, к счастью, утеплили, чтобы пользоваться водой и зимой. Я перекрыла кран. Жестко, до упора, срывая краску на вентиле. Теперь в бак не поступит холодная вода. У них остался только кипяток в баке и снег за окном. И никакого душа.
Я отошла к крыльцу дома и посмотрела на часы на телефоне. Прошло семь минут. Гости должны быть с минуты на минуту.
Через десять минут дверь бани дернулась. Сначала неуверенно, потом сильнее. Послышался глухой удар — видимо, Валера толкнул её плечом.
— Марин? — голос мужа звучал приглушенно, но в нем уже слышались нотки паники. — Ты чего? Дверь заело? Открой, не смешно!
Я подошла к двери, но не вплотную. Встала так, чтобы мой голос звучал отчетливо и жестко.
— Не смешно, Валера, — согласилась я. — Совсем не смешно. Я тут в окошко видела, как ты кольца даришь. Репетиция, говоришь? Ну так и первая брачная ночь у вас, считай, началась.
За дверью повисла пауза. Такая густая, что её можно было резать ножом. Потом раздался визгливый голос Ленки:
— Марин, ты дура, что ли?! Это не то, что ты подумала! Я просто мерила! Оно застряло! Палец отек от жары, честно!
— Застряло? — переспросила я, разглядывая свои ногти в свете уличного фонаря. — Какая удача. Значит, не потеряешь. А то бриллианты нынче дорогие, Валера не даст соврать. Кстати, слушайте внимательно. Ваша одежда решила улететь в теплые края. На крышу сарая.
— Ты больная?! — заорал Валера. Теперь он не оправдывался, он злился. — Там минус двадцать! Мы тут голые! Открой немедленно, или я дверь вынесу!
— Попробуй, — спокойно ответила я. — Дверь дубовая, папа делал на совесть. А вынесешь — окажешься голым на морозе. Бежать до дома метров тридцать по сугробам.
При минус двадцати… ну, воспаление легких — это минимум. А то и чего поважнее отморозишь. Хотя тебе оно, видимо, уже без надобности, раз ты на сторону смотришь.
— Марина, пожалуйста! — Ленка сорвалась на плач. — Мамочка с папой сейчас приедут! Что они подумают?
— О, не переживай, — я усмехнулась. — Они не просто подумают. Они увидят. У меня для вас сюрприз. Гости уже на подходе. Мама с папой, тетя Света из Саратова — помнишь, та, что всегда спрашивала, когда же ты замуж выйдешь? Вот и покажешь жениха.
— Стерва! — выплюнул Валера. — Я тебе это припомню!
— Нечего припоминать будет, Валер. Ты сейчас думай не обо мне, а о том, как перед тестем в вафельном полотенце стоять будешь. Отец, кстати, свою офицерскую портупею, кажется, с собой брал. Любит он порядок.
Вдали, на повороте к нашему участку, показался свет фар. Два ярких луча прорезали темноту, освещая заснеженные ели.
— А вот и они, — громко объявила я. — Готовьтесь, голубки. Выход «цыганочка с выходом» через три минуты.
Я развернулась и пошла к воротам. Сердце билось ровно, сильно. Никакой жалости. Только холодная, расчетливая ясность. Я чувствовала себя режиссером, который ставит финальную сцену пьесы, затянувшейся на несколько лет.
Машина родителей, старенький, но ухоженный внедорожник отца, мягко зашуршала шинами по гравию у ворот. Я распахнула створки, впуская их на территорию.
Из машины первой выскочила такса Бублик, радостно тявкая. Следом, кряхтя, вылез отец — высокий, статный, несмотря на возраст, с военной выправкой. Мама вышла с заднего сиденья, держа в руках огромный торт, перевязанный ленточкой. Тетя Света выбиралась долго, поправляя пышную прическу.
— Мариночка! — мама расплылась в улыбке. — С прошедшим тебя, доченька! А мы вот, сюрпризом! Валера звонил, сказал, баньку топит…
— Привет, мам, привет, пап, — я обняла их по очереди, чувствуя родное тепло пуховиков. — Сюрприз удался. Только у меня для вас тоже сюрприз. Покруче вашего торта.
— Какой сюрприз? — оживилась тетя Света. — Уж не беременна ли?
— Почти, — загадочно ответила я. — Ленка наконец-то нашла свое счастье. Жених ей предложение сделал. Прямо сейчас. В бане.
— Да ты что?! — всплеснула руками мама. — В бане? Как романтично! А кто он? Мы его знаем?
— Знаете, — кивнула я. — Очень хорошо знаете. Идемте скорее, они стесняются выходить, ждут благословения.
Я повела всю процессию к бане. Снег хрустел под нашими ногами торжественным маршем. Бублик бежал впереди, нюхая воздух.
Мы подошли к двери. Изнутри доносилась какая-то возня и шипение.
— Ну, молодые! — громко крикнула я. — Встречайте гостей!
Я рывком отодвинула засов и распахнула дверь настежь. Морозный воздух клубами ворвался внутрь, сталкиваясь с банным жаром.
Картина, представшая перед нами, была достойна кисти фламандских живописцев.
На пороге, сжимаясь от холода и страха, стояли Валера и Ленка.
Валера, крупный мужчина, пытался прикрыться крошечным вафельным полотенцем, которое едва доходило ему до бедер. Его волосатые ноги торчали из него нелепыми колоннами, обутыми в один рваный галош и один целый. Второй галош был на Ленке.
Сестра замоталась в простыню, которая была мокрой и липла к телу. Её лицо было пунцовым — от стыда и жары. Но самое главное — она судорожно пыталась спрятать левую руку за спину.
— Здрасьте… — сипло выдавил Валера, пытаясь прикрыться веником, который он зачем-то прихватил с собой. Веник осыпался, оставляя на полу сухие листья.
— Валера?! — Мама выронила торт. Коробка шлепнулась в сугроб, кремовые розочки разлетелись по снегу. — Ты… Ты что тут делаешь? С Леной? В таком виде? А где Марина?
Отец молчал. Он просто смотрел. Его взгляд, тяжелый, как танковая броня, медленно перемещался с Валеры на Лену и обратно. Желваки на его скулах заходили ходуном.
— А Марина тут, — я вышла вперед, вставая рядом с отцом. — Марина принимает поздравления. С разводом.
— С каким разводом? — пискнула тетя Света, хватаясь за сердце.
— С самым обычным, теть Свет. Валера вот только что сделал Лене предложение. Видите, как они нарядились? А кольцо? Лен, покажи кольцо родителям. Не стесняйся.
Ленка замотала головой, пряча руку еще дальше.
— Покажи! — рявкнул отец так, что Бублик прижал уши и спрятался за мамины сапоги.
Ленка, всхлипывая, медленно протянула руку вперед. Безымянный палец действительно распух — то ли от жары, то ли от алкоголя, который они, видимо, успели употребить. Кольцо с крупным камнем врезалось в плоть, превратив палец в синюшную сардельку. Оно сверкало на фоне обшарпанного предбанника издевательски ярко.
— Больно… — прошептала сестра.
— Конечно, больно, — кивнула я. — Чужое счастье, Ленка, оно всегда жмет.
Валера, видя, что ситуация вышла из-под контроля, попытался сделать шаг вперед.
— Сергей Петрович, Галина Ивановна, это недоразумение! Мы просто… Марина всё не так поняла! Я просто хотел…
— Что ты хотел? — тихо спросил отец, делая шаг к нему. — Примерить? На дочь мою? При живой жене?
Я достала телефон. Экран светился в темноте голубоватым светом.
— Кстати, Валер, — сказала я ласковым, почти нежным голосом. — Тут смс пришла из банка. Пять минут назад. «Покупка в ювелирном «Алмаз». Сумма: 89 000 рублей». Ты кольцо купил с нашей общей кредитки? С той, где мы на ремонт кухни копили?
Валера побледнел. Даже красный от бани нос стал белым.
— Ты… ты видела смс? — прошептал он.
— Конечно. У меня же уведомления включены. Спасибо, милый. Это очень щедро. Считай, это твои отступные. И алименты за моральный ущерб. А кухню я теперь сделаю такую, как я хочу. Без твоих советов.
Я повернулась к отцу:
— Пап, забери у зятя ключи от моей машины. Они в кармане куртки были, но куртка… недоступна. А запасные у него в бардачке, кажется. Пусть пешком к своей маме идет.
— Пешком? — переспросила мама, всё еще глядя на торт в снегу. — В полотенце?
— Тут недалеко, — пожала плечами я. — Километров пять через лес. Любовь греет, правда, Валер?
Отец молча протянул руку.
— Ключи, — сказал он. Одно слово. Но в нем было столько угрозы, что Валера затрясся.
— У меня нет ключей! — взвизгнул муж. — Они в куртке! А куртка на крыше!
Отец посмотрел на крышу сарая, где темнела груда одежды. Потом перевел взгляд на галоши Валеры.
— Беги, — сказал отец.
— Что? — не понял Валера.
— Беги, — повторил отец, начиная расстегивать свою куртку. — Пока я тебе ноги не переломал. У тебя есть фора. Десять секунд.
Валера понял, что это не шутка. Бывший полковник ВДВ слов на ветер не бросал. Муж — теперь уже точно бывший — с диким воплем сорвался с места. Он, скользя галошами по льду, в развевающемся полотенце, рванул в сторону леса, перепрыгивая через сугробы с грацией испуганного лося.
— Валера! А я?! — заорала Ленка, оставаясь одна на пороге.
Но Валера уже скрылся в темноте, только треск веток доносился из чащи.
Ленка сползла по косяку двери, рыдая и баюкая руку с кольцом.
— Мама, мне больно! Оно не снимается! — выла она.
— Ничего, — сказала я, глядя на неё сверху вниз. — В травмпункте распилят. Вместе с твоей совестью.
Я подошла к маме, обняла её за плечи и посмотрела на отца.
— Пап, не надо за ним бегать. Много чести. Пойдемте в дом. У меня там чай с мятой, а торт… торт мы новый купим. На сэкономленные деньги.
Отец сплюнул в снег, глядя в темноту леса, потом повернулся ко мне и впервые за вечер улыбнулся — скупо, уголками губ.
— А засов ты, дочь, грамотно смастерила. Надежный.
Мы пошли к дому. В окнах горел теплый свет, обещающий уют и, впервые за долгое время, настоящую свободу. За спиной, в холодном предбаннике, выла сестра, но этот звук меня больше не трогал. Морозный воздух был чист и свеж, и дышалось мне на удивление легко.
