— Ты звонила маме вчера? — спросил Роман, не отрываясь от телефона.
Лидия поставила кружку на стол. Было начало десятого утра, суббота, за окном серело — не дождь, не солнце, а то промежуточное состояние погоды, которое не располагает ни к чему конкретному.
— Нет. А должна была?
— Марина говорит, она плохо себя чувствует.
— Если ей плохо, пусть Галина и едет. Это её мать тоже.
Роман промолчал. Это был его обычный ответ на всё, что касалось матери и сестры, — молчание, которое не соглашается и не возражает, а просто ждёт, что ситуация как-нибудь рассосётся сама. Лидия давно это заметила. Первое время раздражало. Потом она привыкла читать это молчание как отдельный язык — со своими значениями и оговорками.
— Галина звонила, — добавил он немного погодя. — Хочет в выходные заехать. С мамой.
— Заехать или поговорить?
— Она сказала — просто так. Чаю попить.
Лидия посмотрела на него. Роман смотрел в телефон.
— Хорошо, — сказала она. — Пусть приезжают.
Трёхкомнатную квартиру она купила за три года до знакомства с Романом. Не с чьей-то помощью — сама, без родителей, без кредита от родственников. Сначала снимала комнату на окраине, работала с девяти до восьми, иногда брала подработки на выходных.
Откладывала методично — не от хорошей жизни, а потому что другого пути не видела. Потом взяла ипотеку и выплачивала её пять лет, считая каждый рубль, отказываясь от отпусков и новых вещей, готовя дома вместо кафе и не покупая ничего, что не было бы необходимым.
Когда последний платёж прошёл, она просто закрыла приложение банка и вышла на кухню выпить кофе. Не было шампанского, не было торжества — только ровное тихое ощущение, что теперь это её. Насовсем. Без условий. Никаких банков, никаких обязательств, никаких людей, которые могут сказать: эта квартира не совсем твоя, пока ты не выплатила. Теперь выплатила. Теперь совсем.
Роман знал об этом с самого начала. Она не скрывала — квартира оформлена на неё, куплена до брака, всё чисто и понятно. Он кивал и говорил, что всё правильно. Она ему верила. Или, по крайней мере, думала, что верит.
Мать Романа, Валентина Петровна, жила в однокомнатной квартире на другом конце города — той самой, которую когда-то получила от предприятия и приватизировала в девяностых. Небольшая, но своя, обжитая, с балконом, на котором она каждое лето выращивала помидоры в горшках. С жильём у неё проблем не было.
Сестра Романа, Галина, жила с мужем в двушке в соседнем районе. Детей не было, оба работали. Жить им было где.
Но Галина с какого-то момента стала разговаривать о матери так, будто та ютится в картонной коробке под мостом.
— Одна, понимаешь? Совсем одна. Тяжело же человеку, — говорила она при каждом удобном случае, понижая голос, как будто речь шла о чём-то трагическом.
Лидия слушала, кивала. Сочувствие у неё было. Желания решать это за счёт своей квартиры — не было.
Намёки начались примерно через полгода после свадьбы.
Сначала это звучало как невинные наблюдения. Галина как-то сказала за ужином, что у Лидии «так много места» — и это прозвучало не как комплимент, а как упрёк, мягкий, обёрнутый в восхищение, но упрёк. Лидия сделала вид, что не заметила подтекста. Разговор ушёл в другую сторону.
Потом фраза повторилась в другом контексте: Валентина Петровна обмолвилась, что её однушка маловата зимой — не хватает, мол, где разложить вещи, — и Галина тут же подхватила: а вот у Лидии три комнаты. Будто сравнение должно было само по себе привести к какому-то логичному выводу, который все должны были сделать самостоятельно.
Лидия делала вид, что не понимает, к чему ведут эти разговоры. На самом деле она понимала прекрасно. Просто не хотела разбираться с этим раньше времени — не из страха, а из нежелания превращать в проблему то, что пока ещё можно было считать просто неловкостью.
Роман, когда она однажды спросила его напрямую — к чему это всё, — пожал плечами и сказал, что Галина просто переживает за маму. Лидия кивнула. Больше не спрашивала.
Однажды Галина позвонила и сказала, что хочет заехать с мамой — просто так, попить чаю. Лидия сказала: приезжайте. Это была, может, не ошибка, но точно момент, когда она знала, что «просто чай» будет чем-то большим.
Они приехали около двенадцати. Галина с порога была оживлённой, громкой, расцеловала брата, обняла Лидию — крепко, по-родственному, чуть дольше, чем обычно. Что-то в этой объятии было демонстративным: посмотри, как я к тебе хорошо отношусь, как мы близки, мы ведь семья. Лидия приняла объятие, улыбнулась в ответ.
Валентина Петровна вошла тихо, огляделась — медленно, внимательно, так, как оглядываются люди, когда хотят запомнить. Задержала взгляд на большой комнате, потом на коридоре, потом снова на комнате. Сказала: «Красиво у вас». Лидия налила чай, поставила печенье. Роман сел рядом с сестрой.
Первые минут двадцать разговор был ни о чём. О погоде, о ценах на продукты, о том, что в соседнем дворе наконец поставили нормальные качели вместо тех ржавых, которые стояли, кажется, с советских времён — и которых дети всё равно боялись.
Галина рассказывала что-то про свою работу — оживлённо, вставляя детали, которые Лидия не запоминала, потому что думала о другом. Она ждала. Не нервно — просто ждала, когда разговор доберётся до того, за чем они сюда пришли. Всё шло ровно, и именно эта ровность была немного наигранной.
Потом Галина поставила кружку на стол — аккуратно, как ставят перед тем, как начать что-то важное — и сказала:
— Слушайте, мы вот думали — а что, если мама переедет к вам?
Лидия не изменилась в лице.
— В каком смысле? — спросила она.
— Ну, у вас три комнаты. Одна свободная стоит. Маме там было бы хорошо, и не одна. Правда, мам?
Валентина Петровна посмотрела на дочь, потом на Лидию, потом куда-то в сторону окна.
— Ну, я не знаю… — начала она.
— Мам, ну что «не знаю»? Одной же тяжело. — Галина повернулась к Лидии, и голос её приобрёл тот особый тон — возмущённый, как будто речь шла о какой-то очевидной несправедливости. — В трёх комнатах одна живёт, а мать должна тесниться? Ну сами посудите.
Лидия посмотрела на неё. Посмотрела ровно — без злости, без растерянности, просто посмотрела.
— Галя, с какого момента моя квартира стала предметом обсуждения?
— Ну мы же семья…
— Семья — да. Но квартира оформлена на меня. Я её покупала. Я её выплачивала пять лет. — Лидия говорила спокойно, почти академически, как говорят, когда хотят объяснить что-то очевидное человеку, который притворяется, что не понимает. — Кто живёт в ней и сколько человек — это моё решение.
— Но это же эгоизм! У человека три комнаты, а мама одна!
— У Валентины Петровны есть своя квартира.
— Однушка. Маленькая.
— Своя, — повторила Лидия. — Оформленная на неё. В которой она живёт и, насколько я понимаю, чувствует себя нормально — если мы сейчас не придумываем проблему там, где её нет.
Валентина Петровна слегка вздрогнула — не потому что слова были обидными, а потому что они были точными.
Роман за всё это время не произнёс ни слова. Лидия видела, как он смотрит в стол — не потому что ему нечего сказать, а потому что не хочет выбирать сторону. Это было хуже молчания. Это было отказом.
— Ну, я, собственно, не претендую, — сказала Валентина Петровна тихо, почти себе под нос. — Если дети думают, что так будет лучше…
— Вот именно, — подхватила Галина. — Если дети считают, что маме нужно…
— Если дети считают, что матери нужно лучшее жильё, — перебила её Лидия, и голос её остался таким же ровным, — пусть решают этот вопрос за свой счёт. Купят, снимут, обменяют, найдут вариант — это их дело. Но это не вопрос моей квартиры.
Галина несколько секунд молчала. Было видно, как в ней что-то борется — желание настоять и понимание, что настаивать уже не получится.
— Значит, тебе не жалко, — сказала она наконец — уже с другой интонацией, обиженной, как будто ставила диагноз. — Человек один живёт, а ты считаешь метры.
— Я не считаю метры, — ответила Лидия. — Я напоминаю, что забота о родителях — это ответственность их детей. Твоя и Романа. Не моя квартира. Если вы хотите помочь маме — это хорошо и правильно. Но помощь делается за свой счёт, а не за чужой.
— Ты холодная, — сказала Галина. Не зло — именно как диагноз.
— Возможно, — согласилась Лидия. — Но квартира всё равно моя.
Роман поднял голову. Посмотрел сначала на жену — долгим, неловким взглядом человека, который оценивает, можно ли ещё промолчать. Потом на сестру. И, видимо, что-то в том, как Лидия держалась — спокойно, без повышения голоса, не прося его помочь — что-то в этом наконец сдвинуло его с места. Сказал — тихо, коротко:
— Галя, хватит.
Галина повернулась к нему с выражением человека, которого только что предали.
— Рома…
— Хватит, — повторил он. — Это не наш вопрос.
В комнате стало тихо. Не напряжённо, а именно тихо — как бывает, когда все всё поняли, но никто не хочет говорить это вслух. Галина взяла кружку — там уже давно не было чая, но она всё равно поднесла её к губам, просто чтобы куда-то смотреть. Валентина Петровна смотрела в окно. За стеклом было то же пасмурное утро — тихое, без намерений.
Они уехали через полчаса. Галина прощалась сухо — обняла брата, Лидии кивнула. Валентина Петровна задержалась в прихожей, пока надевала пальто, — медленно, как люди, которым нужно что-то сказать, но они ещё не решили, говорить ли.
— Ты прости её, — сказала она наконец тихо, не глядя на Лидию. — Она переживает. По-своему любит. И за Ромку переживает — думает, что ты… ну, что тебе важнее квартира, чем семья.
Лидия помолчала секунду.
— Валентина Петровна, квартира — это не вместо семьи. Это то, что я сделала сама. Одна. За много лет. Это можно уважать, не отнимая.
Свекровь посмотрела на неё — долго, как смотрят, когда слышат что-то, с чем трудно поспорить, но и согласиться сразу непросто. Потом кивнула.
— Да. Наверное, да.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо.
Роман вернулся с кухни, где убирал со стола. Встал в дверях комнаты и смотрел на жену так, как смотрят, когда не знают, с чего начать.
— Прости, — сказал он.
Лидия не сразу ответила. Она стояла у окна — того же окна, через которое только что смотрела Валентина Петровна — и думала о том, что «прости» — это хорошо, но хотелось бы, чтобы оно прозвучало раньше. Не после.
— За что именно? — спросила она.
— За то, что не остановил сразу. Надо было сказать ещё на входе, что этот разговор ни к чему не приведёт.
— Да, надо было.
Он подошёл, сел на диван. Лидия осталась стоять — не из обиды, а потому что стоя думалось лучше.
— Мама не просила об этом, — сказал он. — Это Галина придумала. Сама, без спроса.
— Я знаю.
— Она думает, что делает правильно.
— Роман. — Лидия повернулась к нему. — Я не злюсь на Галину. Она хочет хорошего для матери, это видно. Но «хорошее для матери» не может означать «за счёт чужой собственности». Это не работает так. Это никогда не работает так, и неважно, насколько искренне человек хотел помочь.
Он кивнул медленно.
— Если маме нужна помощь — деньгами, временем, поездками — я не против. Но переезд сюда — не вариант. Не потому что мне жалко места. А потому что это моя квартира и моё решение. — Она помолчала. — Только моё.
— Я понимаю, — сказал он.
— Хорошо, что понимаешь.
Она подошла и села рядом — не вплотную, но рядом. Прошлое не исчезло от этого, но оно немного отодвинулось.
— Ты мог бы сказать это сам, — добавила она тихо. — Не я — ты. Своей сестре.
— Знаю.
— Ладно.
За окном во дворе что-то кричали дети — весело, без всякого повода, просто потому что суббота и незачем молчать. Лидия смотрела на свои руки и думала о том, что есть вещи, которые нужно говорить вовремя. Не потом. Не когда уже стало неловко. Вовремя.
Они ещё не совсем научились этому. Но, может, ещё научатся.
Был ещё один разговор, о котором Лидия долго не говорила Роману.
Это случилось месяца за три до того воскресного визита. Галина позвонила ей на мобильный — не Роману, а именно ей, что само по себе было необычным.
— Лид, привет. Ты сейчас не занята?
— Не очень. Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто хотела поговорить. — Пауза. — Ты же понимаешь, что маме тяжело?
Лидия предполагала, что разговор будет именно об этом. Но не ожидала, что так прямо.
— Галя, у Валентины Петровны есть квартира и есть дети, которые о ней заботятся. Чем именно ей тяжело?
— Ну, одна она. Возраст. Мало ли что случится.
— Так съезди к ней чаще.
Галина помолчала — так молчат, когда ответ не тот, которого ждали.
— Я работаю. У меня свои дела. И у Ромки тоже. Но у вас вот квартира большая, там места много, и если бы мама была рядом с вами…
— Галина, — перебила её Лидия. — Давай скажем прямо: ты предлагаешь, чтобы твоя мать переехала в мою квартиру, потому что тебе самой неудобно за ней следить. Я правильно понимаю?
Долгая пауза.
— Я не это имела в виду.
— Тогда что именно?
— Я имела в виду, что было бы лучше для мамы…
— Галина, «лучше для мамы» — это когда мама сама этого хочет, и когда этот вариант не предполагает, что кто-то другой уступает своё жильё. — Лидия говорила ровно. — Если Валентина Петровна захочет переехать — к вам, к нам, куда угодно, — это её решение. Но это не наш с тобой разговор.
Галина больше ничего не сказала. Они попрощались сухо.
Роману об этом звонке Лидия не рассказала — не потому что скрывала, а потому что не хотела заранее делать из этого проблему. Иногда лучше подождать. Она подождала. Посмотрела. И вот — дождалась.
В промежутке между тем звонком и воскресным визитом было ещё несколько мелких эпизодов, которые сами по себе ничего не значили, но в сумме складывались в картину.
Однажды Роман пришёл с работы и сказал, что Галина передала: было бы хорошо, если бы мама иногда оставалась у них ночевать, когда приезжает в гости. Лидия спросила: оставалась как — в качестве гостьи или в качестве жильца? Роман засмеялся — немного неловко — и сказал, что Галина имела в виду просто как в гости. Лидия кивнула. Больше к этому не возвращались.
Потом Галина написала Роману, что узнала о каком-то варианте обмена площади, и хорошо было бы, если бы Лидия рассмотрела… Роман показал ей это сообщение с растерянным видом. Лидия прочитала, сказала «нет». Роман написал Галине «нет». Галина прислала смайлик.
Лидия смотрела на этот смайлик и понимала, что разговор ещё не закончен. Просто перенесён.
После того как Галина с матерью уехали, Лидия прошла в спальню и какое-то время просто сидела на краю кровати. Не потому что было тяжело — а потому что иногда нужно дать себе несколько минут, прежде чем снова стать нормальной.
Злости у неё не было. Это было странно — казалось, должна быть злость, или обида, или хотя бы усталость. Но было что-то похожее на спокойствие человека, который сказал то, что думал, и не жалеет об этом.
Она купила эту квартиру. Одна. Пять лет выплачивала. Считала деньги, отказывала себе. И теперь кто-то приходил и говорил ей, что она занимает слишком много места.
Лидия не считала себя жестокой. Она была готова помогать — деньгами, временем, поездками. Но помочь и отдать — это разные вещи. Помочь можно по желанию. Отдать нельзя по требованию.
Она думала ещё вот о чём: если бы та же история произошла в обратную сторону — если бы у Галины была большая квартира, а у Лидии маленькая, — никто бы не пришёл и не сказал Галине, что она занимает слишком много места. Это не обвинение. Просто факт. Слово «семья» звучит одинаково в обе стороны, но весит почему-то по-разному в зависимости от того, кто и что имеет. Это несправедливо, и с этой несправедливостью Лидия не собиралась мириться — тихо, ровно, без скандала, но твёрдо.
Роман постучал в открытую дверь и вошёл. Сел рядом, не сразу. Смотрел на пол.
— Я должен был сказать это раньше.
— Да.
— Галина давно этим занимается. Я знал. Просто думал, что само собой рассосётся.
— Роман. Эта квартира — моя. Не потому что мне не важна твоя семья. А потому что я её заработала. И любое решение о ней — только моё. Не твоё, не Галины. Моё.
— Я понимаю.
— Если Валентине Петровне нужна помощь — мы поможем. Я не против. Но это другой разговор. Этот — закончен.
Он кивнул.
— Ты не холодная, — сказал он тихо. — Галина зря так сказала.
— Ладно, — ответила Лидия. — Пойдём обедать.
Она встала первой и вышла на кухню. Роман немного постоял, потом пошёл за ней. В квартире пахло чаем, который давно никто не пил — они так и не убрали кружки со стола. Лидия убрала их молча, сполоснула под краном. За окном кто-то завёл машину и сразу заглушил. Жизнь шла как обычно, без особых пауз. На следующий день он ей написал — в середине рабочего дня, просто так, без повода: «Ты сегодня как?» Лидия ответила: «Нормально. Ты?»
Он написал: «Думаю». Больше ничего не объяснил, и она не спрашивала. Люди иногда думают — это хорошо, когда они думают. Вечером он пришёл домой с цветами — не букет, а просто три герберы в газете, такие, какие продают в переходе. Поставил в стакан без слов. Лидия смотрела на них некоторое время, потом пошла переложить в нормальную вазу.
— Зачем? — спросила она. — Потому что я молчал, когда надо было говорить. И не говорил, когда надо было что-то сказать. Это в среднем выходит неправильно, и я это понял только вчера, что неприятно осознавать. Лидия усмехнулась. Не широко — просто чуть-чуть, уголком. — Ладно, — сказала она. — Будем считать, что учли. Иди мой руки, сейчас обедать.
Галина позвонила через три дня — сухо, коротко, немного официально, будто ничего не было. Спросила, как дела, упомянула что-то про погоду. Лидия ответила, что всё хорошо, спросила в ответ про работу. Они поговорили минуты три ни о чём и попрощались нейтрально. Не тепло, но и без холода. Тема квартиры больше не поднималась — ни в тот раз, ни потом, ни через месяц, ни через полгода.
Валентина Петровна по-прежнему жила в своей однушке. Иногда звонила Роману, иногда они ездили к ней в выходные. Лидия каждый раз привозила что-нибудь к столу — фрукты, что-то домашнее — и спрашивала, как давление, как спалось, не беспокоит ли колено, о котором Валентина Петровна как-то упомянула.
Не из обязанности, а потому что это можно было сделать без разговоров о метрах. Просто спросить. Просто приехать. Просто быть рядом — не потому что тебя обязали, а потому что хочешь. Это разные вещи, и разница между ними чувствуется сразу, даже если никто её не называет вслух.
Как-то раз, уже в конце одного такого визита, когда Роман вышел в прихожую, Валентина Петровна сказала Лидии тихо:
— Ты тогда правильно ответила.
Лидия посмотрела на неё.
— Галина обиделась, я знаю. Но ты правильно. Нельзя вот так — чужому говорить, что делать со своим.
Лидия кивнула. Ничего не добавила. Она думала: вот человек, который мог бы сказать это три месяца назад — и сказал сейчас. Не тогда, не сразу, не при первом звонке Галины и не при втором намёке. Но всё же сказал — здесь, вполголоса, у раковины. Это что-то значит. Не всё, но что-то. Иногда этого достаточно, чтобы продолжать.
Некоторые вещи не нуждаются в долгих словах. Достаточно того, что человек это понял — не сразу, не в тот день, но понял. И что сказал об этом не потому что нужно было сказать, а потому что сам пришёл к этому.
Не Лидия его убедила, не скандал заставил — сам. Лидия думала об этом на обратном пути домой, глядя в окно автобуса на мелькающие фонари и витрины. Думала о том, что уважение выглядит именно так — не как тёплые объятия и большие слова, а как молчание в нужный момент и короткое «ты права» в нужное время. Скромно. Без лишнего. Но честно и по-настоящему, а не для вида.
