— Вы понимаете, что у него редкая группа? Четвертая отрицательная, нам нужен лучший специалист, немедленно! — Марина нависала над регистраторшей, заполняя собой всё пространство приемного покоя.
Женщина в окошке даже не моргнула, привычно игнорируя истерику, и сухо бросила, не поднимая глаз от бумаг.
— Ждите, врач скоро выйдет.
Олег, мой сын, нервно крутил пуговицу на пиджаке, и я знала, что нитка скоро не выдержит, как не выдерживают его нервы дома. Он всегда терял волю, стоило Марине повысить голос, превращаясь в послушную тень своей жены.
— Мама, ну ты могла бы смотреть за ним лучше, мы же просили не давать ему острых предметов? — в его голосе не было злости, только привычное, тягучее нытье человека, который хочет переложить ответственность.
Я сидела на жесткой кушетке, стараясь не опираться спиной на холодную стену, выкрашенную в тоскливый казенный цвет. Гудели ноги, а в ушах стоял неприятный гул люминесцентных ламп.
— Олег, Павлику десять лет, он сам взял секатор в сарае, пока я полола морковь, — ответила я тихо, стараясь сохранить остатки сил. — Я не могу привязать его к себе веревкой.
— Он ребенок, он познает мир! — взвизгнула Марина, не оборачиваясь, но продолжая контролировать наш разговор. — А ты должна была обеспечить безопасную среду, это база!
«Безопасная среда» была их религией, в их квартире все углы были обклеены мягкими накладками до семи лет Павлика. Внук рос в стерильном парнике, где даже у кактусов, казалось, спиливали иголки, чтобы «мальчик не травмировался».
А сегодня он приехал ко мне на дачу и решил, что старый куст крыжовника мешает его игре в дронов.
— Ба, убери куст, мне садиться неудобно, — заявил он, лениво жуя жвачку и глядя в телефон. — Он колючий, спили его, он тут не нужен.
— Павлик, это крыжовник сорта «Черный негус», его еще мой отец сажал сорок лет назад, — попыталась я объяснить, но наткнулась на пустой взгляд. — Просто обойди.
Я отвернулась к грядке, а через минуту услышала хруст и злое сопение. Внук нашел секатор и с остервенением кромсал живые ветки с уже налившимися ягодами, просто потому что они ему мешали.
Я кинулась к нему, он дернулся от неожиданности, лезвие соскочило и полоснуло по предплечью. Кровь хлестнула темным потоком, заливая его модную футболку, и над садом разнесся оглушительный визг.
Дверь процедурной открылась, и вышел врач — коренастый мужчина с усталым лицом, похожим на печеную картошку. Халат сидел на нем мешком, а вид был такой, словно он не спал трое суток.
— Родственники Павла Смирнова? — спросил он глухим голосом.
— Мы! — Марина бросилась к нему, чуть не сбив с ног. — Что с ним, кровь нашли, у нас есть деньги, мы оплатим любую плазму!
Врач поднял тяжелую руку, останавливая этот поток слов, и я заметила, как брезгливо скривились его губы.
— Кровь не понадобилась, обошлись местной анестезией и швами, сосуд задет по касательной, жить будет.
Марина выдохнула, театрально прижав руки к груди, а Олег начал разминать затекшую шею.
— Слава богу, когда можно забрать ребенка домой?
Доктор не ответил сразу, он смотрел на Олега долго и пристально, словно пытаясь найти в нем признаки разумной жизни. Потом перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло странное сочувствие.
— Вы бабушка? Галина… Петровна? — уточнил он, сверяясь с картой.
— Да, — я попыталась встать, чувствуя, как предательски дрожат колени.
— Присядьте, — жестко сказал врач и подошел к Олегу почти вплотную.
Лицо у доктора было серым, а в голосе звенел металл, когда он произнес фразу, от которой в коридоре стало неуютно.
— Врач вышел бледный и шепнул сыну: «Вы кого растили 10 лет?»
Олег растерянно моргнул, не понимая сути претензии.
— В смысле, что-то не так с анализами или вы занесли инфекцию?
Врач покачал головой, снял очки и начал протирать их краем халата нервными, резкими движениями.
— Нет инфекции, мы шили его в сознании, он испугался вида крови и начал кричать. Знаете, что именно он кричал, пока я пытался остановить кровотечение?
Марина насупилась, чувствуя подвох.
— Ребенку больно, это шок, он мог кричать что угодно!
— Он кричал: «Возьмите кровь у бабки! Она все равно старая, ей не надо! Пусть она помрет, зато у меня шрама не будет! Выкачайте из нее все!».
В коридоре повисла тяжелая пауза, которую нарушал только гул холодильника с напитками.
— Это аффект, болевой синдром, — быстро затараторила Марина, доставая телефон. — У ребенка стресс.
Врач надел очки, и за толстыми стеклами его глаза казались огромными и ледяными.
— Я тридцать лет в травматологии, я слышал бред пьяных и молитвы умирающих. Но такого холодного, расчетливого цинизма от десятилетки я не встречал никогда.
Он сделал шаг назад, словно отгораживаясь от нас невидимой стеной.
— Он не бредил, он торговался со мной совершенно осознанно. Предлагал мне свой дорогой смартфон, если я сделаю так, чтобы бабушке было больно, а ему нет.
Олег растерянно посмотрел на свои ботинки, не зная, куда деть глаза.
— Дети сейчас… прагматичные, это поколение альфа, у них другие ценности, они более прямые.
— Ценности? — переспросил врач с горькой усмешкой. — Это не ценности, это нравственная патология, которую уже не вылечить таблетками. Забирайте своего «альфу» через час.
Он развернулся и ушел, шаркая стоптанными тапками, оставив нас переваривать услышанное.
Марина тут же уткнулась в экран смартфона, ее пальцы быстро бегали по клавиатуре.
— Надо написать жалобу в министерство, это хамство и нарушение этики. Олег, ты слышал, он оскорбил нашего сына!
Олег молчал, он впервые за вечер посмотрел на меня, а не сквозь меня, и в его взгляде читался испуг.
— Мам, ну ты же понимаешь… Ему было больно, он просто испугался за свою жизнь.
— Понимаю, — сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно твердо даже для меня самой.
И я действительно понимала, вспоминая прошлый Новый год, когда Павлик пнул коробку с конструктором, который я искала две недели. «Дешевка», — сказал он тогда, а Олег с Мариной только посмеялись, объяснив это «высоким стандартом потребления».
Я вспомнила, как месяц назад он закрыл кота на балконе в мороз, чтобы проверить, сколько тот продержится. Кота лечили неделю, а Марина сказала, что я нагнетаю и мальчик просто «исследует границы».
Сегодня он исследовал границы моей жизни, и результат его явно не устроил.
— Я пойду, — сказала я, поднимаясь с кушетки.
— Куда? — искренне удивилась Марина, отрываясь от написания жалобы. — А Павлик? Он выйдет, ему нужна поддержка, ты должна поехать с нами и сварить бульон с гренками.
— Нет.
Это слово упало между нами тяжелым камнем, разрушая привычный сценарий.
— Что «нет»? — переспросила она, сузив глаза.
— Я не поеду к вам, и бульон варить не буду, и на дачу вы больше не приедете никогда.
— Мам, не начинай, — Олег поморщился, как от зубной боли. — Ну что ты как маленькая, обиделась на слова ребенка под наркозом?
Я посмотрела на сына: сорок лет, мягкий живот, мягкий подбородок и совершенно мягкий хребет. Я любила его, жалела, отдавала полпенсии на их бесконечные ипотеки и «проекты».
Я вырастила паразитов, и самое страшное — я продолжала кормить их собой каждый день.
— Ключи, — сказала я, протягивая ладонь.
— Какие ключи?
— От моей квартиры и от дачи, верни их сейчас же.
— Ты с ума сошла? — голос Марины перешел на визг. — А кто будет Павлика из школы забирать? У нас вся логистика рухнет!
— Выстроите новую, вы же родители поколения альфа, у вас получится.
Олег смотрел на меня с ужасом, он вдруг увидел перед собой не удобную функцию «бабушка», а чужую решительную женщину.
— Мама, это из-за крыжовника? Серьезно, из-за старого куста?
— Из-за крови, Олег, из-за той самой крови, которую он требовал выкачать.
Он нехотя полез в карман, достал связку, и металл звякнул, переходя в мои руки. Ключи были теплыми и влажными от его ладони, и мне захотелось немедленно их помыть.
— Такси мне вызови, — скомандовала я, пряча связку в сумку.
— У меня приложение зависло, — тут же соврала Марина, зло прищурившись.
— Ничего, я подожду или поймаю на улице.
Я вышла из душного здания в прохладу вечера, и воздух показался мне сладким нектаром после больничной безнадежности.
Подъехала желтая машина, я села на заднее сиденье и назвала адрес вокзала.
— На ночь глядя? — удивился водитель, молодой парень с добрыми глазами.
— Да, там дела, которые нельзя откладывать, — ответила я, глядя на мелькающие огни города.
Я ехала и думала о своем крыжовнике: «Черный негус» живучий, если корни целы, он отойдет. Обрежу сломанное, замажу раны садовым варом, полью, и он снова зазеленеет.
Через два часа я открыла калитку дачи, где в темноте угадывались очертания изуродованного куста. Ветки валялись на земле, усыпанные темными ягодами, безжалостно растоптанные дорогими кроссовками.
Я принесла из сарая табуретку, села и начала собирать уцелевшие ягоды в подол, одну за другой.
Телефон в кармане вибрировал не переставая — звонил «любимый сыночка», желая вернуть все на круги своя. Я достала аппарат, посмотрела на фото Олега на экране и нажала кнопку «заблокировать».
В доме было тихо, но это была не пустота, а благословенный покой. Я заварила свежий чай с мятой, достала из буфета красивую вазочку.
На столе лежал забытый Павликом дрон — дорогой, пластиковый, хищный жук.
Я взяла его, вышла на крыльцо и с размаху швырнула в компостную кучу, чувствуя невероятное облегчение.
Утром я поменяю замки в городской квартире, а этот участок перепишу на благотворительный фонд или продам, чтобы уехать в санаторий.
Главное, что моя жизнь больше не будет питать тех, кто готов пустить мне кровь ради собственного комфорта.
Я сунула в рот ягоду крыжовника — кислую, с толстой шкурой, но настоящую.
Вкус свободы оказался именно таким, с легкой горчинкой и терпким послевкусием правды.
