Коробки стояли у двери аккуратной башней — пять картонных кубов, перетянутых скотчем. Всё, что накопилось за четыре года брака, умещалось в пять коробок. Странно осознавать, как мало нужно вещей, чтобы покинуть чужую жизнь.
— Ты правда уходишь? — Олег стоял в проёме гостиной, и в его голосе впервые за последние месяцы слышалась растерянность. Не гнев, не возмущение — именно растерянность, словно он до последнего не верил, что я способна на решительный шаг.
Я застегнула куртку, не глядя на него.
— Правда.
— Но мы же можем всё обсудить. Я поговорю с мамой, объясню…
— Олег, — я обернулась, и он замолчал, увидев моё лицо. — Ты будешь говорить с мамой. Как всегда. Вы вдвоём всё обсудите, примете решение, а потом ты мне сообщишь, как нам дальше жить. Только меня уже не будет.
— Лен, это несправедливо.
— Несправедливо? — я почти рассмеялась. — Знаешь, что несправедливо? Что в нашем браке три человека, а должно быть двое. Что твоя мать имеет право голоса в вопросах, которые касаются только нас. Что я четыре года пыталась построить семью, а получилось, что просто подселилась к вам.
Он молчал. Всегда молчал, когда речь заходила о его матери. Людмила Сергеевна — женщина с железной волей и представлениями о том, как должна выглядеть жизнь её единственного сына. Представлениями, которые не предполагали моего активного участия в принятии решений.
Началось незаметно. На третьем свидании Олег извинился, что не может задержаться — мама готовила его любимые котлеты и ждала к ужину. На пятом он опоздал на час, потому что заезжал за лекарствами. Я находила это трогательным — сын заботится о матери, что в этом плохого?
После свадьбы забота переросла в нечто большее. Людмила Сергеевна звонила каждый день, иногда по несколько раз. Заходила «на минутку» и оставалась на три часа. Приносила «гостинцы» — пирожки, салаты, супы в трёхлитровой банке, словно я не умела готовить. Ключи от нашей квартиры лежали у неё в сумочке — «на всякий случай».
— Лен, она просто беспокоится, — объяснял Олег, когда я робко пыталась обозначить границы. — Она одна, ей скучно. Разве трудно пустить её на чай?
Трудно было не пускать на чай, а смириться, что чай превращался в семейный совет, где решались наши с Олегом вопросы.
Первым тревожным звонком стал отпуск. Мы с Олегом мечтали о Греции — арендовать домик на побережье, валяться на пляже, пить вино на террасе. Я даже начала изучать варианты, сохраняла ссылки, строила маршруты.
За неделю до покупки билетов Олег пришёл домой задумчивым.
— Лен, а давай в этом году не в Грецию?
— Почему?
— Ну… мама говорит, в Греции сейчас слишком жарко. Плюс туристов много, цены кусаются. Она предлагает Карелию. Можем на машине съездить, красиво там, на природе…
— Твоя мама предлагает? — я медленно отложила телефон. — Олег, мы месяц обсуждали Грецию. Ты сам говорил, что давно мечтаешь о море.
— Ну да, но мама права насчёт жары. Ты же плохо переносишь высокие температуры.
— Это я должна решать, как я переношу температуры. И вообще, при чём тут твоя мать? Это наш отпуск!
— Лен, не надо так. Она просто поделилась мнением.
— Мнением, которое ты тут же принял как руководство к действию.
Мы поехали в Карелию. Я молчала половину дороги, глядя в окно на мелькающие леса. Олег пытался развеселить меня, включал музыку, предлагал остановиться в придорожном кафе. Я кивала, улыбалась через силу, а внутри росло глухое раздражение.
Природа была действительно красивой. Озёра, сосны, закаты. Но каждый вечер, сидя у костра, я думала о греческом море, которое так и осталось в сохранённых ссылках моего браузера.
Через полгода мы начали смотреть квартиры. Снимать надоело, хотелось своё жильё, пусть в ипотеку. Я изучала предложения, ездила на просмотры, составляла списки плюсов и минусов. Нашла идеальный вариант — двушка в новостройке, панорамные окна, удобная планировка, адекватная цена.
— Олег, посмотри! — я развернула к нему ноутбук. — Семнадцатый этаж, вид на парк. До твоей работы двадцать минут, до моей — полчаса. Рядом школа хорошая…
Он изучал фотографии, кивал.
— Неплохо. Давай завтра съездим посмотрим.
— Я уже была там. Хозяева готовы скинуть триста тысяч, если решим быстро.
— Сначала маме покажу. Она в недвижимости разбирается.
Я почувствовала, как холодеет спина.
— Зачем?
— Как зачем? Ипотека — серьёзное дело. Мама много квартир посмотрела за всю жизнь. Она знает, на что обращать внимание — перепланировки там, документы.
— У нас есть риелтор.
— Лен, ну что ты? Мама хочет помочь. Ей же интересно.
— Интересно, — повторила я. — Олег, это наша квартира. Наш выбор. При чём здесь твоя мать?
— Господи, ну почему ты всегда так реагируешь? Она не чужая, она семья!
— Семья — это мы с тобой! — голос сорвался на крик. — А она должна быть где-то рядом, но не между нами!
Олег поджал губы. Замкнулся. Когда ему было некомфортно, он уходил в молчание, как улитка в раковину.
На следующий день мы втроём — я, Олег и Людмила Сергеевна — поехали смотреть квартиру. Она провела там полтора часа, простукивая стены, проверяя углы строительным уровнем, который предусмотрительно захватила с собой, допрашивая хозяев о коммуникациях.
— Квартира неплохая, но не идеальная, — объявила она в машине. — Во-первых, семнадцатый этаж — это слишком высоко. Олежа, как я буду подниматься, если лифт отключат? Во-вторых, новостройка — сколько проблем бывает с новостройками! То протечёт, то отопление не дадут. В-третьих, планировка странная, кухня маленькая.
— Кухня одиннадцать метров, — тихо сказала я.
— Одиннадцать — это мало для семьи с детьми. Вот я вам покажу завтра один вариант, там кухня четырнадцать, третий этаж…
— Мне нравится эта квартира, — я смотрела в окно, чтобы не видеть её самодовольного лица. — Олег?
Тишина. Он вёл машину, вглядываясь в дорогу.
— Олег, тебе нравится эта квартира?
— Ну… в целом да. Но мама права насчёт высоты.
— Прекрасно, — я откинулась на спинку сиденья. — Прекрасно.
Мы посмотрели ещё восемь квартир. Все восемь Людмила Сергеевна забраковала по разным причинам — плохая экология, неудобная транспортная развязка, сомнительные соседи, некачественная отделка. Девятую выбрала сама — четырёхкомнатная квартира в доме, где жила её подруга.
— Вот это вариант! — она просияла. — Галя из двести третьей говорит, дом отличный, все жильцы приличные. И мне удобно будет к вам заезжать, тут рядом.
«Удобно заезжать» — это был главный аргумент. Не удобство для нас, не наши предпочтения. Удобство свекрови.
Я сдалась. Кивнула. Подписала документы. А потом целыми днями ходила по этой чужой, огромной квартире и понимала — я не хотела четыре комнаты. Я хотела две, но свои. Выбранные мной.
Финальным аккордом стал разговор о детях.
Олегу было тридцать один, мне двадцать восемь. Мы не спешили с беременностью — хотели пожить для себя, встать на ноги, насладиться обществом друг друга. Но Людмила Сергеевна считала иначе.
— Когда же вы меня бабушкой сделаете? — она заводила эту песню каждый раз, когда приходила в гости. — Лена, тебе уже двадцать восемь, после тридцати сложнее. Олежа, ты что, не хочешь детей?
— Хочу, мам. Просто пока не время.
— Когда время-то придёт? Сначала квартиру, потом машину, потом ещё что-нибудь. Так всю жизнь можно ждать.
Я слушала эти разговоры, сжимая кулаки под столом. Это была самая интимная тема, самое личное решение, которое должны принимать только мы вдвоём. Но и здесь Людмила Сергеевна считала себя вправе высказывать мнение.
А в начале ноября она зашла слишком далеко.
Я сидела на работе, когда пришло сообщение от Олега: «Мама записала тебя к своему гинекологу на вторник. Говорит, хороший врач, поможет спланировать зачатие. Время приёма в 15:30, адрес скину».
Я перечитала сообщение трижды. Не поверила глазам. Открыла диалог с Олегом, начала печатать ответ, стёрла. Снова начала печатать, снова стёрла.
Руки тряслись.
Планировать зачатие. Она записала меня к гинекологу. Даже не спросила, хочу ли я. Не предложила — записала. И Олег передал это как само собой разумеющееся.
Я встала, взяла сумку и вышла из офиса. На улице было холодно, моросил дождь, но мне нужен был воздух. Много воздуха.
Я шла по улицам, не разбирая дороги, и в голове была только одна мысль: хватит.
Хватит подстраиваться, уступать, жертвовать своими желаниями и границами ради того, чтобы не создавать конфликт. Хватит делать вид, что это нормально — жить с мужем, который каждое решение согласовывает с матерью. Хватит терпеть женщину, которая считает меня инкубатором для внуков и не видит во мне личность.
Вечером я вернулась домой и увидела Олега на кухне. Он грел ужин, который, конечно же, принесла Людмила Сергеевна.
— Ты где была? Я волновался.
— Гуляла.
— В такую погоду? Лен, ты промокнешь, заболеешь. На вторник же приём, нельзя…
— Я не пойду на этот приём.
Он обернулся, удивлённо приподняв брови.
— Почему?
— Потому что я не собиралась идти к гинекологу. Потому что никто не спросил моего мнения. Потому что твоя мать не имеет права записывать меня к врачам и планировать мою беременность!
— Господи, Лен, да она хотела помочь! Этот врач действительно хороший, у него очередь на месяцы…
— Олег, — я сделала шаг к нему. — Послушай себя. Ты сейчас серьёзно оправдываешь то, что твоя мать за моей спиной решила, когда и как мне рожать?
— Не за твоей спиной, я же тебе сказал…
— Ты передал мне факт! Не спросил, не обсудил — передал как данность. И ты не видишь в этом проблемы?
Он молчал. Опять этот защитный панцирь молчания.
— Знаешь что, — я прошла в спальню и достала из шкафа чемодан. — Мне нужно побыть одной. Я поеду к подруге.
— Куда? Лен, не надо. Давай спокойно поговорим.
— Спокойно? — я швырнула в чемодан первые попавшиеся вещи. — О чём говорить, Олег? О том, что я четыре года живу не с тобой, а с твоей мамой? О том, что ни одно решение в этой семье не принимается без её одобрения? О том, что я устала быть третьим лишним в собственном браке?
— Это несправедливо! Я люблю тебя!
— Любишь. — Я остановилась, глядя на него. — Но недостаточно, чтобы выбрать меня. Когда я прошу тебя поговорить с мамой, ты защищаешь её. Когда я говорю, что мне некомфортно, ты объясняешь, что я преувеличиваю. Ты всегда на её стороне.
— Она моя мать…
— А я твоя жена! Или была. Не знаю уже.
Я уехала к Кате, своей лучшей подруге. Просидела на её кухне до трёх ночи, выплакала все слёзы, выговорилась. Катя слушала, обнимала, подливала чай.
— Уходи от него, — сказала она под утро. — Лен, пока не поздно. Пока нет детей, совместного бизнеса. Сейчас ещё можно разойтись относительно легко.
— Я люблю его.
— Любовь — это когда тебя уважают. Когда слышат. Когда выбирают. А он выбирает маму.
Через неделю я подала на развод.
Олег не верил до последнего. Названивал, писал, приезжал к подруге, умолял поговорить. Обещал, что всё изменится, что он поговорит с матерью, установит границы.
— Поздно, — сказала я. — Ты должен был это сделать четыре года назад. Но ты не сделал. И я больше не жду.
— Лен, я исправлюсь. Правда. Мы же можем попробовать ещё раз?
— Нет, Олег. Я больше не могу жить в ожидании, что ты наконец повзрослеешь и научишься говорить матери «нет». Мне двадцать восемь. Я хочу семью, детей, нормальные отношения. Но не такой ценой.
Он стоял на пороге Катиной квартиры — растерянный, постаревший на пять лет за эти недели. И мне было его жаль. Жаль, но недостаточно, чтобы вернуться.
— Так что же теперь? — спросил он тихо.
— Теперь ты свободен. Будешь жить как хочешь. Как хочет твоя мама, точнее.
Он вздрогнул.
— Это жестоко.
— Нет, — я покачала головой. — Жестоко — заставлять меня четыре года мириться с тем, что я для тебя на втором месте. Я просто называю вещи своими именами.
Сейчас, стоя среди коробок в этой чужой огромной квартире, которую выбрала его мать, я застегнула куртку до подбородка.
— Вот и живите с мамой долго и счастливо, — сказала я, поднимая первую коробку. — Уверена, она будет рада.
— Лена…
— Не надо, Олег. Всё уже сказано.
Я вынесла коробки в коридор. Такси подъехало через десять минут. Водитель молча помог загрузить вещи в багажник. Я села на заднее сиденье и обернулась — Олег стоял в окне, маленькая фигура на фоне чужой квартиры.
Нет, не чужой. Его квартиры. Его и Людмилы Сергеевны.
Я больше не была частью этого мира.
— Куда едем? — спросил водитель.
Я назвала адрес съёмной студии, которую сняла недавно. Маленькая, двадцать два метра, но своя. Моя. Без чужих ключей в замке и чужих мнений по каждому вопросу.
Телефон завибрировал — сообщение от Олега: «Я люблю тебя».
«Но недостаточно», — напечатала я в ответ и выключила экран.
За окном шёл дождь. Город проплывал мимо в серых тонах ноября — мокрый асфальт, голые деревья, редкие прохожие под зонтами. Странно, но я не чувствовала грусти. Только облегчение.
Огромное, всепоглощающее облегчение человека, который наконец-то сбросил груз чужих ожиданий.
Я вспомнила Грецию, которая так и осталась несбывшейся мечтой. Достала телефон, открыла сайт с турами. Январь — не сезон, билеты дешёвые. Можно махнуть на пару недель. Одной. Без оглядки на чьё-то мнение.
Улыбнулась. Впервые за много месяцев — искренне.
