— Лена, я не чувствую мизинца на левой ноге! — голос Виталия дрожал, срываясь на трагический фальцет. — Это всё, конец. Гангрена подкрадывается незаметно.
Он лежал на широкой двуспальной кровати, раскинув руки, словно распятый мученик. Одеяло было натянуто ровно до подбородка, скрывая «стратегически важные» повреждения организма. Лицо выражало смесь вселенской скорби и ожидания немедленного обслуживания.
Елена поставила поднос с дымящимся бульоном на тумбочку.
— Виталик, ты просто отлежал ногу. Ты не двигаешься уже третий час.
— Я не двигаюсь, потому что я парализован! — возмутился он, но тут же скривился, якобы от прострела в пояснице. — Ты забыла, как я надорвался? Я жертвовал собой ради уюта в этом доме. Двигал этот чертов диван, чтобы тебе было удобнее смотреть сериалы.
На самом деле диван двигали грузчики еще год назад. Виталий же три дня назад «сорвал спину», пытаясь достать закатившуюся под кресло крышку от пива. Но в его версии реальности это был подвиг Геракла.
Елена вздохнула, поправляя ему подушку.
— Я помню, милый. Ешь бульон, пока горячий.
— Какой бульон? Я просил котлеты! — капризно протянул «инвалид». — И пульт. Он упал на пол, а я не могу дотянуться. Я теперь как растение, Лена. Фикус в трениках. Тебе придется кормить меня с ложечки.
Она наклонилась за пультом. В спине кольнуло от усталости — она третий день бегала марафоны между кухней и спальней, выполняя прихоти мужа.
— И позвони своей маме, — прочавкал Виталий, уже успев откусить кусок хлеба. — Скажи, что картошка в эти выходные отменяется. Я физически не смогу держать лопату. Я теперь человек с ограниченными возможностями, мне нужен покой и уход.
В дверь позвонили.
— Это Лев Борисович, — Елена вытерла руки о передник. — Я вызвала его, чтобы он посмотрел твою спину. Хватит заниматься самолечением.
Виталий напрягся.
— Зачем? Я сам знаю, что у меня. Смещение дисков, защемление нерва и, возможно, перелом позвоночника. Зачем тратить деньги на шарлатанов?
— Лев Борисович не шарлатан, он друг семьи и отличный невролог, — отрезала Елена, направляясь в прихожую. — И он уже здесь.
Врач вошел в комнату, распространяя запах дорогого табака и антисептика. Виталий тут же принял позу умирающего лебедя: закатил глаза и издал стон, достойный сцены в большом театре.
— Ну-с, молодой человек, на что жалуемся? — бодро спросил доктор, ставя саквояж на стул.
— На жизнь, доктор. На жестокую судьбу, — простонал Виталий. — Ноги отнимаются. Спина горит. Любое движение причиняет адскую муку.
Елена стояла в дверях, скрестив руки на груди. Она видела этот спектакль сотни раз, но где-то в глубине души, там, где жила ее наивная вера в людей, червячок сомнения все же шевелился. А вдруг ему правда больно?
Лев Борисович приступил к осмотру. Он мял, давил, просил согнуть и разогнуть. Виталий ойкал и айкал, но рефлексы были в норме.
— Перевернитесь на живот, — скомандовал врач.
Виталий выполнял команду минуты три, демонстрируя невероятные мучения. Наконец, он уткнулся лицом в подушку, оголив спину.
Елена заметила, как Лев Борисович замер. Доктор поправил очки, наклонился ниже, потом еще ниже. Он провел пальцем вдоль лопатки пациента. Виталий дернулся.
— Болит? — спросил врач.
— Адски! — подтвердил Виталий в подушку.
Лев Борисович выпрямился, снял очки и начал протирать их платочком. Вид у него был озадаченный и немного смущенный.
— Леночка, можно тебя на пару слов? — тихо попросил он. — Оставим больного отдыхать.
Они вышли на кухню. Елена плотно прикрыла дверь. Сердце начало биться быстрее — неужели правда что-то серьезное? Грыжа? Операция?
— Ну что там, Лев Борисович? — спросила она, нервно теребя край столешницы. — Все очень плохо?
Доктор тяжело вздохнул. Он знал Елену с детства и явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Медицински говоря, у него легкий миозит. Продуло мышцу. Пройдет за пару дней, если не симулировать, — он кашлянул. — Но есть нюанс.
— Какой нюанс?
Врач понизил голос до шепота, словно боялся, что стены имеют уши.
— На спине твоего мужа, Лена, в районе лопаток и чуть ниже… очень характерные следы.
— Следы чего? Удара? Падения?
— Следы страсти, Лена. Продольные царапины. Глубокие. От женских ногтей. Я бы даже сказал, от очень длинных и острых ногтей.
Елена застыла. Слова доктора падали в сознание тяжелыми камнями, поднимая муть со дна.
— Там даже частички лака остались в ранках, — безжалостно добил Лев Борисович. — Красного. Яркого такого, алого.
Елена медленно подняла свои руки. Коротко стриженные ногти без покрытия — руки повара, привыкшие к ножам и горячим кастрюлям. Никакого лака. Никакой длины.
В памяти всплыл образ соседки с третьего этажа. Илона. Эффектная брюнетка, которая вечно просила Виталика «посмотреть проводку», потому что у нее «искрит розетка». И ее руки. Длинные, хищные стилеты, всегда выкрашенные в кроваво-красный цвет.
Пазл сложился с сухим щелчком. «Проводка». «Задержался на работе». «Сорвал спину».
— Спасибо, доктор, — голос Елены звучал чужим, ледяным тоном. Внутри нее что-то переключилось. Механизм жалости сломался, уступив место холодной ярости. — Я поняла. Лечение я назначу сама.
Лев Борисович понимающе кивнул, быстро собрал вещи и ретировался, не желая быть свидетелем семейной бури.
Елена осталась одна на кухне. Она смотрела на банку с аджикой, стоявшую на столе. Домашняя. Самая острая. Тесть, отец Виталия, любил такую, чтобы «глаза на лоб лезли». Она готовила ее специально для него, перетирая жгучий перец вручную.
План созрел мгновенно.
Она достала из аптечки тюбик «Финалгона» — мази, которая и без добавок жгла кожу как раскаленное железо. Взяла миску. Выдавила мазь.
Потом открыла банку с аджикой. Острый, пряный запах ударил в нос, заставив чихнуть. Елена щедро зачерпнула ложкой красную густую массу и добавила к мази. Перемешала.
Смесь выглядела зловеще. Она была похожа на лаву.
— Ну что, любимый, — прошептала Елена, глядя на свое творение. — Будем лечить твой паралич.
Она вошла в спальню. Лицо — маска скорби и бесконечной заботы. Виталий все так же лежал на животе, уткнувшись в телефон. Услышав шаги, он быстро спрятал гаджет под подушку и застонал.
— Что сказал врач? — пробубнил он. — Мне нужен стационар? Санаторий?
— Все гораздо хуже, милый, — Елена присела на край кровати. Голос ее дрожал от наигранного волнения. — Лев Борисович сказал, что это редкий вид мышечного паралича. Кровообращение нарушено критически.
Виталий приподнял голову.
— И что делать?
— Нужно срочно применить «Жгучую шоковую терапию». Иначе… — она сделала театральную паузу. — Иначе омертвение тканей пойдет ниже. И мужская функция… отвалится вместе с ногами.
Глаза Виталия расширились. Угроза «мужской функции» подействовала безотказно.
— Делай! — выдохнул он. — Делай что угодно, только спаси меня!
— Доктор велел втирать смесь прямо в пораженные участки, — Елена зачерпнула пальцами адскую субстанцию. — Там, где кожа повреждена… то есть, где болит сильнее всего. Это откроет энергетические каналы.
Она решительно откинула одеяло до пояса.
Вот они. Царапины. Четкие, красные полосы на белой коже. Как дорожная карта его предательства. Илона явно не сдерживала эмоций.
Елена на секунду замерла. Жалость попыталась поднять голову, но тут же была раздавлена воспоминанием о том, как она три дня носила ему судно, пока он переписывался с любовницей.
— Потерпи, сейчас будет тепло, — ласково сказала она.
И с размаху, щедро, не жалея, втерла смесь перца и химического яда прямо в свежие раны.
Сначала была тишина. Секунды две. Виталий пытался понять, что происходит.
А потом грянул гром.
— ААААА!!! — вой Виталия заставил задрожать стекла в серванте.
Он выгнулся дугой, как рыба на сковородке.
— Ленка! Ты что творишь?! Жжется! Огнем горит! Сдирай это немедленно!
— Терпи, милый! — приговаривала Елена, продолжая втирать смесь энергичными, жесткими движениями. Она чувствовала под пальцами каждую царапину. — Это кровь разгоняется! Доктор сказал, должно жечь. Если не жжет — значит, ткани уже мертвы! Ты же не хочешь быть импотентом?
— Я горю! Я сейчас сдохну! — орал Виталий, хватая ртом воздух.
Он кусал подушку, чтобы не признаться, что может вскочить. Его тело требовало бежать, спасаться, нырнуть в ледяную прорубь. Но мозг понимал: если он вскочит — раскроется обман.
Он терпел. Слезы катились из глаз. Лицо покраснело. Пот лился ручьем.
— Лежи смирно, парализованный ты мой, — шептала Елена, и в ее голосе звенела сталь. — Сейчас самое действие пойдет. Перец раскрывает чакры.
Минут через пять, когда Виталий уже начал тихо подвывать и грызть угол матраса, Елена вытерла руки влажной салфеткой.
— Молодец, первый этап прошел, — сказала она. — Теперь второй. Лев Борисович сказал, что после разогрева нужен глубокий массаж от специалиста. Я как раз вызвала одного.
В прихожей раздался тяжелый, уверенный звонок в дверь.
Виталий насторожился, перестав выть.
— Кого ты вызвала? Какого еще специалиста?
— Лучшего в районе. У него очень сильные руки.
Елена пошла открывать.
В спальню, где лежал красный, потный и пахнущий как шашлычная Виталий, вошел гость. Дверной проем показался для него узковатым.
Это был Николай. Муж Илоны.
Коля работал грузчиком на оптовой базе. Его кулаки были размером с пивную кружку, а шея отсутствовала как класс, плавно переходя в мощные плечи. Он был простым, добрым парнем, если его не злить.
— Привет, сосед, — пробасил Коля. Его голос напоминал рокот работающего трактора. — Ленка позвонила, сказала, тебе спину прихватило? Попросила помочь перевернуть тебя, а то ей тяжело.
Виталий вжался в подушку. Его паралич внезапно сменился острым желанием стать невидимым.
— И еще Ленка сказала, — продолжил Коля, подходя ближе, — что ты хотел мне что-то показать. Какое-то странное «покраснение» на спине. Говорит, пахнет проводкой. А я как раз в электрике разбираюсь.
Коля шмыгнул носом, принюхиваясь.
— Хотя пахнет скорее перцем. И страхом.
Елена стояла в дверях, прислонившись к косяку. Она выглядела абсолютно спокойной.
— Коля, посмотри внимательно на спину Вадика, — мягко сказала она. — Там такие интересные узоры под мазью. Мне кажется, они идеально совпадают с маникюром твоей жены. Ты же у нас эксперт, часто видишь руки Илоны. Проверь?
В комнате повисло тяжелое ожидание. Даже муха, бившаяся о стекло, затихла.
Коля медленно наклонился над кроватью. Он прищурился. Его взгляд сфокусировался на характерных продольных полосах, которые сейчас пылали огнем под слоем аджики.
— Илонка… — пробормотал Коля. — У нее ноготь на мизинце сломан. Треугольничком.
Он наклонился еще ниже.
— И тут след… треугольничком.
Мозг Коли работал медленно, но верно. Как жернова. Осознание проступало на его лице: от недоумения к обиде, а затем — к ярости.
Виталий понял: жжение от аджики и финалгона — это была просто приятная прелюдия. Нежная ласка по сравнению с тем, что его ждет сейчас.
Понятие «инвалидность» исчезло из его лексикона.
Он взвизгнул, как заяц, на которого наступил медведь. Резко забыв про больную спину, отнявшиеся ноги и гангрену мизинца, Виталий подпрыгнул на кровати.
В одних трусах, весь красный, намазанный жгучей смесью, он рванул к окну.
— Стоять!!! — взревел Коля. Этот рев мог бы остановить товарный поезд, но не перепуганного прелюбодея.
Виталий распахнул створку. Благо, первый этаж. Под окном был палисадник с кустами сирени.
Он рыбкой нырнул в проем, не обращая внимания на ветки, хлещущие по обожженной спине.
Коля, не раздумывая, полез следом. Рама жалобно хрустнула под его весом, но выдержала.
— Убью! — донеслось с улицы.
Елена подошла к окну.
Зрелище было достойным кисти художника-баталиста. Виталий бежал по двору, высоко вскидывая колени, демонстрируя чудеса спринтерской техники. За ним, ломая кусты, несся разъяренный Николай.
Соседки на лавочке перестали щелкать семечки и открыли рты. Такого шоу их двор не видел давно.
Елена смотрела им вслед. Она не чувствовала ни жалости, ни злорадства. Только огромную, звенящую пустоту и облегчение. Будто из дома вынесли старый, пыльный ковер, который годами мешал дышать.
Воздух, врывающийся в открытое окно, был свежим. Осенним.
Она достала телефон и набрала номер.
— Алло, мам? — голос Елены был ровным и спокойным. — Да, планы меняются. Картошка отменяется. Но готовь гостевую комнату. Я к тебе. Надолго.
— Что случилось, доча? — встревожилась мама.
— Ничего страшного. Просто провожу санитарную обработку своей жизни. Тараканов травлю.
Она положила трубку. Оглядела спальню. На тумбочке стояла банка с аджикой.
Елена взяла банку, плотно закрутила крышку и поставила её на место. Хорошая вещь. Полезная. В хозяйстве всё пригодится.
А потом пошла на кухню и наконец-то съела котлету. Сама. В тишине. И это была самая вкусная котлета в ее жизни.
