Катя накрывала на стол уже второй час. Белая скатерть, вышитая розами — семейная реликвия, как торжественно объявила свекровь Тамара Борисовна, — требовала особой осторожности. Невестка расставляла тарелки, раскладывала приборы, поправляла салфетки, сложенные лебедями. В гостиной гремела музыка, слышался смех — сын именинницы Андрей и две его сестры, Лариса и Ольга, уже приступили к празднованию шестидесятипятилетия матери.
— Катенька, дорогая, — раздался приторно-сладкий голос из-за её спины. — Будь умницей, принеси из кухни хрустальные бокалы. Они в верхнем шкафу, слева. Только осторожно, они ещё от моей бабушки остались.
Катя обернулась. Тамара Борисовна стояла в дверях, опираясь на косяк, и смотрела на неё с выражением, которое невестка уже научилась распознавать: смесь снисходительности и тихого торжества. Словно говорила без слов: «Вот видишь, кто здесь главная».
— Конечно, — ответила Катя, стараясь сохранить нейтральный тон.
На кухне она осторожно доставала бокалы, каждый завёрнутый в газету. Руки дрожали от усталости — с самого утра она помогала готовить салаты, нарезала овощи, украшала торт. В десять утра, они с Андреем приехали к его матери, и с порога невестку определили на кухню. «Андрюша, иди к сёстрам, они уже пришли», — распорядилась Тамара Борисовна, а потом повернулась к Кате: «А ты, деточка, помоги мне, ладно? Вдвоём веселее».
Только вдвоём не получилось. Свекровь в основном давала указания, иногда помешивала что-то в кастрюле или пробовала на соль, а Катя работала не покладая рук. Лариса и Ольга заглянули на кухню один раз — поцеловать мать и унести бутылку шампанского. На Катю они посмотрели так, словно та была частью кухонной обстановки, чем-то само собой разумеющимся.
Когда она вернулась с подносом бокалов, гости уже расселись за столом. Андрей сидел между сёстрами, наливал им вино, рассказывал какую-то историю. Все трое смеялись. Для Кати места не нашлось — стулья были заняты.
— Катенька, — снова позвала Тамара Борисовна, уже устроившись во главе стола. — Сбегай на кухню, принеси горчицу. И хлеб забыла в хлебнице.
Катя почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она взглянула на мужа, надеясь на поддержку, на какой-то знак солидарности. Но Андрей поднял рюмку, чокаясь с Ларисой, и даже не посмотрел в её сторону.
— Сейчас, — выдавила она.
В коридоре, по дороге на кухню, Катя остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Три года назад, когда Андрей привёз её на первое знакомство с матерью, Тамара Борисовна была воплощением радушия. Обнимала, целовала, называла дочкой. «Какая красавица! Какая умница! Андрюша, ты счастливчик!» А потом, после свадьбы, всё изменилось. Сначала незаметно: мелкие замечания, советы, как лучше готовить, как одеваться, как вести себя с мужем. Потом — всё настойчивее и жёстче. А на семейных встречах Катя превратилась в прислугу.
Она принесла горчицу и хлеб. Села на освободившийся наконец стул — кто-то из дальних родственников ушёл курить на балкон. Не успела поднять вилку, как свекровь снова обратилась к ней:
— Катюша, дорогая моя, посмотри, пожалуйста, не выкипела ли вода в чайнике. Я забыла выключить плиту.
Андрей положил ей на тарелку кусок мяса, улыбнулся:
— Поешь, Кать. Вкусно ведь.
Но Катя уже встала. В кухне чайник был выключен, на плите ничего не горело. Она вернулась и села, чувствуя, как внутри разгорается тихая ярость. Тамара Борисовна подняла тост за семью, за любовь, за детей. Все выпили. Катя тоже подняла бокал, но вино показалось ей горьким.
Через полчаса свекровь попросила её вытереть со стола пролившийся соус. Потом — переложить оливье в красивую салатницу, «а то в этой как-то некрасиво смотрится». Потом — принести из холодильника торт. Катя выполняла всё молча, автоматически. Внутри у неё наворачивались слёзы, но она не позволяла им пролиться.
Когда гости начали расходиться, невестка уже мечтала только об одном — поскорее уехать домой, забыться сном, забыть этот вечер. Она собирала грязные тарелки, относила их на кухню. Лариса и Ольга прощались с матерью, целовали её, благодарили за праздник. Ни одна не предложила помочь убрать со стола.
— Мам, мы поехали, — сказала Ольга, надевая пальто. — Тебе помочь?
— Да что ты, доченька, — махнула рукой Тамара Борисовна. — У меня Катюша есть. Мы справимся. Езжайте.
Катя стояла на кухне с грудой тарелок в руках и слушала, как хлопает входная дверь, как сёстры смеются в подъезде, удаляясь. Она поставила посуду в раковину и вернулась в гостиную. Андрей помогал матери складывать скатерть.
— Андрюш, мама справится, — сказала Катя тихо. — Поехали домой?
Муж посмотрел на неё удивлённо:
— Кать, ну мы ещё не убрали толком. Мама устала.
— Твои сёстры тоже могли бы остаться, — не выдержала она.
— У них дела, дети, — отмахнулся Андрей. — Да и ты же видишь, маме легче с тобой.
Тамара Борисовна скрылась на кухне. Катя пошла за ней. Свекровь стояла у плиты, грела чайник.
— Тамара Борисовна, может, я доделаю завтра? — осторожно предложила Катя. — Вы устали, отдохните.
— Завтра? — свекровь обернулась с таким видом, будто Катя предложила что-то неприличное. — Как это завтра? Нет уж, сегодня всё надо закончить. Я не могу спать в грязи.
Грязи там не было — только несколько тарелок в раковине и крошки на столе. Но Катя промолчала. Она взяла губку, начала мыть посуду. Тамара Борисовна стояла рядом, попивая чай, и то и дело делала замечания:
— Вот эту тарелку плохо промыла, видишь, жир остался. А бокалы надо протереть насухо, а то разводы будут.
Катя молча терла тарелки, пока суставы не заболели. Андрей сидел в гостиной, листал телефон. Когда она позвала его на кухню, он поднял голову:
— Что?
— Почему твоя мать всё время просит меня о помощи? — спросила она тихо, чтобы свекровь не услышала. — Почему не тебя? Почему не Ларису или Ольгу?
Андрей вздохнул, отложил телефон:
— Кать, ну она уже в возрасте, ей тяжело всё делать самой. К тому же у неё день рождения, она хочет отдохнуть.
— А твои сёстры? — не отступала Катя. — Они моложе её. И квартиру они знают лучше меня, тут они выросли.
— Ну, у них свои семьи, дети, — Андрей пожал плечами. — Не придирайся, ладно? Один раз в году можно и помочь.
Он снова уткнулся в телефон. Один раз в году? Да каждый раз, когда они приезжали к его матери, всё повторялось по одному сценарию. И Андрей никогда не замечал, не защищал, не вступался. Словно это было естественно — что его жена прислуживает его семье.
Она вернулась на кухню. Тамара Борисовна вытирала стол. Катя взяла поднос с чистыми бокалами, понесла их в сервант. В гостиной споткнулась о край ковра — поднос качнулся, один из бокалов соскользнул и со звоном разбился о паркет.
— Ах! — вскрикнула свекровь, вбегая в комнату. — Что ты наделала! Это же бабушкины бокалы!
Катя замерла с подносом в руках. Осколки хрусталя сверкали на полу, как злые слёзы.
— Извините, — прошептала она. — Я не хотела.
— Не хотела! — Тамара Борисовна всплеснула руками. — Ты представляешь, сколько им лет? Это семейная реликвия! Андрей, посмотри, что твоя жена устроила!
Муж вышел из гостиной, посмотрел на осколки, покачал головой:
— Ну, Кать, надо же аккуратнее.
— Убери немедленно, — велела свекровь холодным тоном, в котором уже не было и следа прежней приторности. — И вымой пол. Чтобы ни одного осколка не осталось.
Катя поставила поднос на стол. Руки дрожали. Внутри всё кипело — от обиды, от унижения, от ярости. Она подняла глаза на свекровь и вдруг увидела её по-новому: не как пожилую женщину, заслуживающую уважения, а как жестокую манипуляторшу, которая наслаждается властью над ней.
— Ну что ты стоишь? — свекровь повысила голос. — Я сказала, убери! Или ты не слышишь?
Все эти часы унижений, все эти «принеси», «подай», «убери», весь этот день, когда Катя была невидимой прислугой на чужом празднике, — всё это вырвалось наружу одной фразой:
— Вы решили, что я вам прислуживать буду потому, что я чужая в вашей семье? — бросила Катя в лицо свекрови.
Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и звенящая. Тамара Борисовна застыла, открыв рот. Андрей шагнул вперёд:
— Катя, ты что себе позволяешь…
— Нет, — она обернулась к мужу. — Это ты что себе позволяешь? Ты видел, как я сегодня провела день? Ты вообще замечал, что я делала, пока ты веселился с сёстрами?
— Мама попросила помочь, — начал он растерянно.
— Мама? — Катя горько усмехнулась. — Твоя мама попросила помочь только меня. Не тебя. Не Ларису. Не Ольгу. Меня. Потому что я чужая. Потому что я не из этой семьи, правда, Тамара Борисовна?
Свекровь молчала. Но по её лицу — побледневшему, напряжённому, с плотно сжатыми губами — Катя поняла, что попала в точку. В глазах Тамары Борисовны мелькнуло что-то — не стыд, нет, скорее раздражение от того, что её разоблачили.
— Я всегда к тебе хорошо относилась, — произнесла свекровь наконец, но голос её звучал фальшиво.
— Хорошо? — Катя шагнула к выходу, огибая осколки. — Вы относились ко мне как к прислуге. И муж мой это прекрасно видел, но молчал.
— Катя, остановись, — Андрей попытался взять её за руку, но она отстранилась.
— Нет. Я устала. Устала быть удобной. Устала молчать. Устала делать вид, что всё нормально.
Она схватила сумку, накинула куртку и вышла из квартиры. За спиной слышала возмущённый голос свекрови:
— Андрей! Ты позволишь ей так со мной разговаривать?!
Катя спустилась на первый этаж, вышла из подъезда. Вечерний воздух был холодным, резким, он обжигал лицо. Она прислонилась к стене дома и только тогда позволила слезам течь. Плакала от обиды, от облегчения, от страха — что она наделала? Может, действительно зря сорвалась? Может, надо было продолжать терпеть?
— Катя!
Она обернулась. Андрей бежал к ней, запахивая куртку на ходу. Остановился, тяжело дыша.
— Катя, прости, — он взял её за плечи. — Прости, пожалуйста.
— За что ты извиняешься? — устало спросила она. — За то, что не заметил? Или за то, что заметил, но промолчал?
Андрей опустил голову. Помолчал. Когда заговорил, голос его дрожал:
— За всё. Я… я не хотел видеть. Мне было проще думать, что всё в порядке. Что мама просто в возрасте и усталая, что ты просто добрая и помогаешь. Но ты права. Я видел. И я молчал. Потому что боялся конфликта. Потому что… — он запнулся. — Потому что это мать. И мне легче было молчать, чем поссориться с ней.
Катя смотрела на него сквозь слёзы. Впервые за все годы брака он говорил правду.
— Она жестокая женщина, — произнёс Андрей с трудом, словно это признание далось ему мучительно. — Моя мать — жестокая женщина. Она была такая всегда. Она любит контролировать, унижать, делить на своих и чужих. С отцом она так же обращалась, пока он не ушёл. Я думал, с тобой будет иначе. Я надеялся, что ты… что ты не заметишь. Или стерпишь.
— Стерплю? — горько усмехнулась Катя.
— Прости, — повторил он. — Я обещаю, что это больше не повторится. Я буду защищать тебя. Всегда. Даже от собственной матери.
Он обнял её, и Катя почувствовала, как напряжение начинает отпускать. Не сразу — обида была слишком глубокой, рана слишком свежей. Но что-то в его словах, в его раскаянии было настоящим.
— Я больше не поеду к ней, — сказала она тихо. — Не на праздники, не в гости. Пока она не извинится. По-настоящему.
— Она не извинится, — вздохнул Андрей. — Она не умеет.
— Тогда не поеду никогда.
Он кивнул, прижимая её к себе:
— Хорошо. Я понимаю.
Они стояли так несколько минут, под холодным светом фонаря. Потом Андрей взял её за руку:
— Пойдём домой.
— А твоя мать?
— Разберётся. В конце концов, это её дом.
Они пошли к машине. Катя обернулась на тёмные окна квартиры свекрови и почувствовала странное спокойствие. И это было важнее, чем принадлежать к семье, которая не принимала её.
Когда они ехали домой, Андрей вдруг сказал:
— Знаешь, я давно хотел поговорить с ней. Сказать, что она заходит слишком далеко. Но не мог найти слов. А ты нашла. Сказала ей прямо в лицо.
— И что теперь?
— Теперь она знает, что ты не позволишь с собой так обращаться.
Катя посмотрела в окно. За стеклом мелькали огни города, тёмные силуэты домов, редкие прохожие. Мир не изменился. Но что-то внутри неё сдвинулось, расправилось. Она перестала быть удобной. Перестала бояться. И, как ни странно, от этого стало легче дышать.
Дома, когда они зашли в квартиру, Андрей включил чайник, достал печенье. Они сидели на кухне, пили чай, и он рассказывал ей о детстве — о том, как мать всегда делила их с сёстрами на любимчиков и изгоев, как он боялся её гнева, как научился быть незаметным. Катя слушала и понимала, что он тоже был жертвой. Но это не оправдывало его молчания.
— Больше я не буду молчать, — пообещал он. — Если она хоть раз попробует обидеть тебя, я скажу ей всё. Даже если это будет означать, что мы перестанем общаться.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно, — он взял её руку. — Ты моя семья. Не она. Ты.
Катя сжала его пальцы. Впереди была неизвестность — как отреагирует свекровь, будут ли скандалы, сможет ли Андрей сдержать обещание. Но сейчас, в этот момент, сидя за столом с мужем, который наконец услышал её, она чувствовала себя свободной.
Телефон Андрея зазвонил. На экране высветилось: «Мама». Он посмотрел на Катю, и она кивнула. Он поднял трубку.
— Да, мама… Нет, я не вернусь убирать… Потому что ты сама виновата… Да, именно так… Если ты хочешь, чтобы мы приезжали, научись уважать мою жену… Нет, не обсуждается.
Он отключился. Посмотрел на Катю:
— Началось.
— Ничего, — она улыбнулась слабо. — Справимся.
И впервые за долгое время она поверила в эти слова.
