Поезд прибывал в Краснодар в шесть сорок утра, и Анна Сергеевна Воронова всегда любила этот момент — когда за окном вагона серый предрассветный туман начинает розоветь, а знакомые очертания города проступают сквозь дымку, как старая фотография, проявляющаяся в ванночке с реактивом. Раньше любила. Теперь смотрела в окно и чувствовала что-то похожее на усталость — не физическую, а ту особенную, которая накапливается годами и не проходит после сна.
Ей было тридцать два года. Ведущий разработчик в «ТехноСфере» — одной из крупнейших в своей области компании. Зарплата, о которой её бывшие одноклассницы не решались и мечтать. Квартира в Москве, купленная в ипотеку, которую она закрыла досрочно. Машина. Перспективы. И ещё — ежемесячные переводы родителям, тихо и безоговорочно, вот уже семь лет подряд.
Чемодан она поставила у выхода заранее. Ехала на три дня — мама попросила приехать на день рождения отца, голос в телефоне звучал немного странно, с той особенной интонацией, которую Аня научилась распознавать ещё в детстве. Это означало: есть разговор.
Таксист оказался разговорчивым, но Аня смотрела в окно и отвечала односложно. Город просыпался. На перекрёстке стояла женщина с авоськой, ждала зелёного. Рядом — двое мужчин в спецовках курили у фургона. Жизнь, обычная и неспешная, которую Аня наблюдала теперь словно через стекло — и не только в переносном смысле.
Родительская пятиэтажка встретила её запахом подъезда — краска, кошка соседки с третьего этажа, немного сырости. Аня поднялась на второй этаж, позвонила.
Открыла мама — Галина Петровна, в халате с крупными цветами, ещё не причёсанная, но с уже накрашенными губами, что всегда казалось Ане странным сочетанием.
— Аннушка! Наконец-то, — мама обняла её, и в объятиях было что-то судорожное, слишком крепкое. — Устала с дороги? Я блинов напекла.
— Привет, мам.
В прихожей пахло жареным тестом и немного — духами сестры. Аня разулась, повесила куртку.
— Папа встал?
— Встал, встал, на кухне сидит. Оля тоже здесь.
Оля. Младшая. Двадцать шесть лет, и за эти двадцать шесть лет — три брошенных колледжа, работа то в кафе, то на складе, то в «фрилансе», суть которого никто в семье толком не понимал. Красивая, этого не отнять. Высокая, яркая, умеющая смеяться так, что все мужчины в радиусе десяти метров поворачивали головы.
На кухне отец — Сергей Иванович, грузный, с сединой в волосах — сидел над чашкой чая и газетой. При виде Ани поднялся, приобнял.
— Приехала. Молодец.
Аня села. Оля стояла у окна с телефоном, подняла глаза.
— О, сестрёнка. Ты чего такая бледная? Совсем в Москве своей от компьютера не отрываешься?
— Здравствуй, Оль.
— Ну здравствуй, здравствуй. — Оля фыркнула, вернулась к телефону.
Завтрак прошёл в разговорах о соседях, о погоде, о том, что в магазине напротив сменился хозяин. Аня ела блины, кивала, ждала. Разговор с особенной интонацией откладывался. Значит, мама ещё не решила, как подступиться.
Решилась после обеда.
Отец к тому времени ушёл смотреть футбол. Оля куда-то испарилась. Они остались на кухне вдвоём — Аня с чашкой кофе, мама — с полотенцем в руках, хотя посуда была уже вымыта.
— Аннушка, мы тут с папой хотели тебе сказать кое-что. Важное. — Галина Петровна присела напротив. — Ты только не обижайся сразу, хорошо? Выслушай.
— Слушаю.
— Мы с папой решили… в общем, мы переоформили тут кое-что. Квартиру. И дачу. На Олю.
Аня поставила чашку.
— Переоформили?
— Ну да. — Мама теребила полотенце. — Ты же понимаешь, Аня. Оле сложнее. Она ещё не устроена, жениха нет. А мужчины сейчас, ты же знаешь, они смотрят — есть жильё у девушки или нет. Это как приданое раньше было. А ты же в Москву уехала, там у тебя квартира, работа — ты и так устроена. Тебе эта квартира зачем?
Аня смотрела на мать и думала о том, что семь лет назад, когда она только начинала, когда в кармане было ровно три тысячи рублей до зарплаты и нужно было выбирать между едой и лекарством от простуды, — она всё равно переводила родителям деньги. Каждый месяц. Потому что так правильно. Потому что семья.
— То есть, — сказала она медленно, — вы переписали на Олю всё имущество.
— Ну, Аннушка…
— Квартиру. И дачу.
— Ты же успешная, у тебя своё есть…
— Мама. — Аня подняла руку, и Галина Петровна умолкла. — Я просто хочу убедиться, что правильно понимаю. Семь лет я каждый месяц перевожу вам деньги. На коммуналку, на продукты, на лечение папы, на репетитора, которого вы брали Оле, чтобы она поступила в колледж, который она в итоге бросила. Семь лет. И теперь вы говорите мне, что всё, что у вас есть, записано на сестру.
— Аня, не надо так. Ты же понимаешь…
— Нет, мама. Я не понимаю. Объясни мне.
Галина Петровна поджала губы — это выражение Аня тоже знала хорошо. Обиженное. Означало: «ты говоришь некрасиво, и вообще мы ожидали другой реакции».
— Я думала, ты поймёшь. Ты умная девочка, Аня. Оля — она другая. Ей сложнее в жизни.
— Потому что она не хочет работать?
— Потому что она более… чувствительная. Ей нужна поддержка.
— А мне не нужна.
— Аня!
— Хорошо, мама. Принято к сведению. Это всё, что вы хотели сказать?
Галина Петровна, почуяв что-то неладное в тоне дочери, немного смягчилась.
— Ну… есть ещё один вопрос. Видишь ли, Аннушка, мы давно уже хотим сделать ремонт. В коридоре обои совсем отошли, в ванной плитка треснула. Папа посчитал — тысяч двести нужно, если скромно. Мы подумали, может, ты могла бы помочь? Ты же можешь.
Вот оно. Аня посмотрела в окно. За стеклом рябина качала ветками — красные гроздья на сером небе.
— Значит, квартира — Оле. А деньги на ремонт этой квартиры — с меня.
— Аннушка, ну что ты так это…
— Нормально ставлю вопрос, мама. Прямо.
В дверях кухни появилась Оля. Aня не слышала, как она подошла — или слышала, но не придала значения. Оля прислонилась к косяку, скрестила руки.
— О, вы уже поговорили? — спросила она с лёгкостью человека, которого происходящее не слишком беспокоит. — И что, Ань? Ты же поможешь? Правда, коридор страшный совсем, я уже и парня стыжусь привести.
— Тебя это сильно беспокоит? — спросила Аня.
— Ну конечно. Ты вообще понимаешь, что значит в наше время без нормальной квартиры? Ты, кстати, могла бы заодно и мебель помочь обновить. Вот этот сервант, — Оля кивнула куда-то в сторону коридора, — он вообще из прошлого века. Ты старомодная, Аня, честно. Живёшь как будто в девяностых. Нельзя так.
— Ты меня называешь старомодной?
— Ну, смотри сама. Приехала в этом своём сером пальто, без маникюра, без нормальной сумки. Тебя в таком виде в Москве, наверное, и в хорошие места не пускают.
— Оля. — Голос матери стал предупредительным.
— Что «Оля»? Я правду говорю. Ань, ты умная, у тебя работа, это всё хорошо. Но ты совсем за собой не следишь. Мы за тебя переживаем. Мужчины на таких не смотрят.
Аня поднялась. Взяла чашку, аккуратно поставила в раковину. Постояла несколько секунд, глядя в мутноватое стекло окна.
Двести тысяч на ремонт. Квартира — Оле. Дача — Оле. Семь лет переводов. Семь лет.
Она обернулась.
— Оля, у тебя теперь квартира. И дача. Это правильно, я поняла. Значит, и проблемы этой квартиры теперь твои.
— Что? — Оля выпрямилась.
— Ремонт. Коридор. Плитка в ванной. Сервант. Всё это теперь твоё. Вот пусть она ваши проблемы разгребает, — сказала Аня, и странно — произносить это было легко, почти физически легко, как будто что-то долго сжатое внутри вдруг отпустило. — Вы сестре квартиру оставили, вот пусть она ваши проблемы разгребает. Это логично. Это справедливо.
— Аня, — сказала мама, и голос у неё стал тонким. — Ты что, отказываешься помочь нам?
— Я помогала семь лет. — Аня говорила ровно, без дрожи. — Каждый месяц. Без напоминаний, без благодарности — мне не нужна была благодарность. Я просто думала, что это правильно — помогать семье. А оказалось, что в этой семье есть правильная дочь, которой достаётся всё, и есть я. Которой достаётся счёт за всё.
— Да ты просто завидуешь! — Оля сорвалась неожиданно, голос стал острым. — Завидуешь, что я красивая, что у меня и квартира и дача, что…
— Оля. — Аня посмотрела на сестру, и та почему-то замолчала. — Я не завидую. Я просто больше не буду спонсировать ситуацию, которую считаю несправедливой. Это моё право.
Она пошла в комнату, где оставила чемодан. Начала укладывать вещи — она особо и не распаковывалась, так, достала несколько мелочей.
Мама пришла следом.
— Аня. Аннушка. Ты обиделась. Не надо обижаться. Мы же не хотели тебя…
— Мама, я не обиделась. — Аня застегнула чемодан. — Я приняла решение. Это разные вещи.
— Но куда ты сейчас? Вечером поедешь, останься, папин день рождения…
— Я поздравлю папу. А потом уеду.
Отец вышел из комнаты, привлечённый голосами. Встал в дверях — большой, растерянный, с газетой в руке.
— Что случилось?
— Аня уезжает, — сказала мама. — Обиделась.
— Я не обиделась, папа. — Аня подошла, поцеловала его в щёку. — С днём рождения. Будь здоров.
— Аня… — он взял её за руку. — Ты же понимаешь, мы хотели как лучше. Оле сложнее, она…
— Я понимаю, папа. Правда. И я не злюсь. Я просто приняла решение.
Она взяла чемодан.
В прихожей Оля стояла у зеркала, делала вид, что поправляет волосы. Когда Аня надевала куртку, сестра не выдержала.
— Значит, вот так? Приехала, устроила скандал и уходишь?
— Я не устраивала скандала.
— Ты бросаешь семью ради принципов. Знаешь, что я тебе скажу? Ты никогда не найдёшь себе мужа. Ты слишком… жёсткая. Мужчины таких не любят. Им нужна мягкая женщина, понимающая. А ты…
— Оля. — Аня надела куртку. — Я не обсуждаю это.
— Потому что знаешь, что я права! Тебе тридцать два уже, и что? Одна в своей Москве, за компьютером. Это называется — отдала лучшие годы карьере и осталась ни с чем. Мама права, надо было думать о себе, а не…
— Пока, Оля.
Мама вышла следом в подъезд.
— Аня. Аннушка. Ну подумай. Нам деньги очень нужны. Коридор уже…
— Мама. — Аня остановилась на площадке. — Ты только что сказала мне, что квартира — Олина. Пусть Оля решает вопрос с ремонтом. Я готова помочь ей советом. Но деньги давать не буду. Извини.
Галина Петровна стояла в дверях и смотрела на неё — с обидой, с растерянностью, и ещё с чем-то, чему Аня не могла подобрать точного названия. Может быть, с запоздалым пониманием.
Аня спустилась по лестнице.
Снизу, уже с улицы, она услышала голос матери — тот самый, который она знала с детства, умеющий быть очень громким, когда нужно было, чтобы слышали соседи.
— Ты пожалеешь, Аня! Одна останешься! Оля красавица, ей не придётся о мужчинах беспокоиться, а ты — кому ты нужна такая! Занятая, деловая, с чемоданом своим!
Аня вышла на улицу.
Было прохладно. Рябина у подъезда горела красным. Где-то лаяла собака.
Она достала телефон, вызвала такси. Пока ждала, стояла и смотрела на дерево. Думала о том, что злости нет. Совсем. Только усталость, и та уже привычная, и ещё — что-то новое, лёгкое, как после долгого решения, которое откладывал слишком долго.
Телефон завибрировал. Сообщение.
«Как доехала? Соскучился.»
Она улыбнулась — против воли, само собой.
Напечатала ответ: «Скоро буду. Расскажу. Всё хорошо.»
Отправитель в списке контактов значился просто — «Максим». Максим Андреевич Горелов. Генеральный директор «ТехноСферы». Человек, который три недели назад, в маленьком ресторане на Пятницкой, достал кольцо из кармана пиджака и сказал что-то не очень складное, зато совершенно искреннее. Что-то вроде: «Я понимаю, что это неожиданно, и ты можешь отказать, но я очень надеюсь, что не откажешь».
Она не отказала.
Родители не знали. Она не спешила рассказывать. Наверное, потому что привыкла держать важное при себе — семь лет переводила деньги молча, семь лет работала молча, выстраивала карьеру, покупала квартиру, ездила на конференции, и всё это — без фанфар, без семейных советов, без чьего-либо разрешения. Так сложилось.
Приехало такси — белая «Лада» с водителем лет пятидесяти, который сразу включил радио и слава богу замолчал.
Аня смотрела в окно, пока город провожал её знакомыми улицами. Вот магазин, где она в детстве покупала мороженое. Вот школа — серое здание за забором. Вот перекрёсток, на котором они с подругой Маринкой ждали автобус и говорили о том, кем станут, когда вырастут.
Она стала программистом. Маринка, кажется, работала в банке — они давно не виделись.
«Кому ты нужна такая», — звучал голос матери в голове, и Аня почти улыбнулась снова.
Максим Горелов — её будущий муж, который читал её технические отчёты с таким же интересом, с каким другие читают романы; который однажды приехал к ней в три часа ночи, потому что она написала «устала и не могу перестать плакать» и он не спросил ни почему, ни что случилось — просто приехал, напоил чаем и молчал рядом столько, сколько было нужно — он знал, кому она нужна.
И никакого коридора с обоями, никакого серванта из прошлого века, никаких объяснений, почему она не успела сделать маникюр перед поездкой.
Такси выехало на проспект. До вокзала было двадцать минут.
Аня откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. За стеклом шумел ветер, радио бормотало что-то про погоду, водитель неспешно крутил руль.
Она думала о том, что позвонит маме. Не сегодня — через несколько дней, когда осядет. Позвонит и скажет спокойно, без претензий: я люблю вас, я желаю вам добра, но такие условия меня не устраивают. И, наверное, расскажет про Максима. Не для того, чтобы доказать что-то — нет, это было бы мелко. А просто потому, что они всё равно узнают рано или поздно, и лучше от неё.
Интересно, что скажет Оля.
Аня представила это и почувствовала что-то похожее на тихое, некрасивое удовлетворение — она была живым человеком, и притворяться, что совсем уж не задели слова про «кому ты нужна», не стоило. Задели. Просто перестали быть правдой — если вообще когда-нибудь ею были.
Телефон снова завибрировал.
«Я встречу тебя. Во сколько поезд?»
Она улыбнулась — по-настоящему, так, что водитель покосился в зеркало.
Напечатала время отправления.
Положила телефон в карман и снова посмотрела в окно.
Где-то там, за домами, начиналась дорога, которая в конце концов приводила в Москву. В её квартиру. В её жизнь, которую она строила сама — без наследства, без дачи, без родительской квартиры и без чьей-либо помощи.
Старомодная. Надо же.
Она — человек, который пишет алгоритмы, которыми пользуются миллионы людей. Человек, которого будет встречать на перроне Максим Горелов с кофе в термосе, потому что знает: после ночи в поезде она не человек без кофе. Человек, у которого есть работа, дом и будущее — настоящее, выстроенное своими руками.
Старомодная.
Пожалуй, она переживёт.
Такси остановилось у вокзала. Аня расплатилась, взяла чемодан, вышла на перрон. Октябрьское небо было высоким и бледным, с редкими облаками.
Она купила билет на ближайший поезд, нашла скамейку в зале ожидания, достала ноутбук. Через пятнадцать минут уже смотрела в код — привычный, логичный, честный мир, где всё работает по правилам, которые не меняются в зависимости от того, красивая ты или нет.
За окном вокзала начинался дождь.
Аня пила кофе из бумажного стакана, смотрела в экран и думала, что расскажет Максиму всё вечером — и про квартиру, и про Олю, и про то, что мама говорила вслед. Он выслушает, спросит что-нибудь, и они, наверное, долго будут молчать рядом, как умеют — без неловкости, без необходимости заполнять паузы словами.
А потом она ляжет спать, и утром проснётся, и будет другой день.
Простой, обычный — её собственный день, в её собственной жизни.
