— Егор, а что это за папка? — Алина кивнула на стопку бумаг, аккуратно сложенных на краю обеденного стола. Листы лежали ровно, один к одному, будто кто-то долго и старательно подгонял их друг к другу. Сверху — пластиковый скоросшиватель бледно-розового цвета, из тех, что продаются в канцелярских магазинах за копейки, но при этом выглядят так, словно внутри — документы государственной важности.
Егор даже не поднял головы от телефона.
— А, это мама оставила. Не обращай внимания.
Алина потянулась к папке, раскрыла её — и первое, что бросилось ей в глаза, был заголовок, набранный крупным жирным шрифтом: «План свадьбы. Утверждено». Ниже, мелкими буквами, стояла дата и подпись: «Составлено Людмилой Алексеевной Корольковой». Алина перечитала строчку дважды. Потом ещё раз. Буквы не менялись.
Она перевернула страницу — и увидела оглавление. Настоящее оглавление, с номерами страниц, как в дипломной работе. Раздел первый — список гостей. Раздел второй — меню. Раздел третий — сценарий торжества. Раздел четвёртый — тосты. И это была не черновая заметка. Это был полноценный документ на тринадцати страницах.
Алина листала и не верила собственным глазам. Список гостей — сорок семь человек. Из них она знала, может быть, десятерых. Остальные — коллеги Людмилы Алексеевны, её подруги по санаторию, соседи по даче, какая-то Зинаида Петровна из совета ветеранов и некий Аркадий Семёнович, которого будущая свекровь пометила как «обязательного гостя, потому что он подарил нам холодильник в девяносто восьмом году».
Меню было расписано до мелочей. Салат «Нежность» с куриной грудкой, рулетики из баклажанов с ореховой пастой, медальоны из телятины под сливочным соусом. Горячее, холодные закуски, десерт — три вида. Алина заметила, что в меню не было ни одного блюда, которое она любила. Зато там значился холодец — который Людмила Алексеевна готовила на каждый семейный праздник и которым гордилась так, будто это была фамильная реликвия.
В разделе «Ведущий» стояло конкретное имя: Олег Витальевич, тамада с тридцатилетним стажем, который, по словам свекрови, «вёл свадьбу самого главы районной администрации и все были в восторге». Алина представила себе мужчину в блестящем пиджаке с микрофоном и ощутила, как скулы непроизвольно сжались.
Но по-настоящему её зацепила последняя страница. Пункт восемнадцать: «После торжества молодожёны переезжают в квартиру матери жениха для совместного проживания. Комната Егора уже подготовлена. Второй ключ передан».
Алина медленно закрыла папку. Положила её обратно на стол. Выпрямила спину. Посмотрела на Егора — он по-прежнему смотрел в экран телефона, листая что-то с отсутствующим видом. На его лице не было ни тревоги, ни ожидания, ни даже любопытства. Он сидел так, будто рядом с ним ничего не происходило. Будто эта папка — нормальное явление, как утренняя газета или квитанция за электричество.
— Егор, — сказала Алина, и голос у неё был ровным, даже слишком ровным, как бывает, когда человек изо всех сил контролирует себя. — Ты знал, что здесь написано?
— Ну, примерно. Мама рассказывала. Она ведь хочет как лучше, Алин. Ты же знаешь, какая она… энергичная.
— Энергичная, — повторила Алина, словно пробуя это слово на вкус и пытаясь понять, не горчит ли оно.
Они познакомились полтора года назад — на дне рождения общей знакомой Светки, которая умудрялась собирать за одним столом людей из совершенно разных миров. Егор тогда пришёл в простой рубашке, с чуть влажными после дождя волосами, и первое, что сказал Алине:
— Вы случайно не знаете, где тут можно поставить зонт? Он мокрый, а бросать его на чужой паркет неудобно.
Алина рассмеялась — не потому что это было смешно, а потому что в этом вопросе было столько неподдельной деликатности, что она сразу поняла: перед ней человек, который думает о других. Они проговорили весь вечер. Потом гуляли по набережной. Потом он позвонил через два дня — не через неделю, как делают те, кто играет в равнодушие, а ровно через два дня, потому что, как он сам признался, «дольше не смог терпеть».
За эти полтора года Алина узнала о нём многое. Он работал инженером-проектировщиком в строительной фирме, любил ходить в походы, варил отличный кофе в турке и терпеть не мог, когда люди опаздывают. Он был спокойным, надёжным, иногда даже слишком тихим — но именно эта тишина Алину и привлекала. После бурного романа с бывшим, который орал по любому поводу, тишина Егора казалась ей роскошью.
Но была одна вещь, которую Алина заметила не сразу. Егор не умел говорить «нет» своей матери. Не то чтобы он её боялся — нет, он искренне любил её и уважал. Но граница между уважением и подчинением у него размылась настолько, что он сам этого не замечал.
Людмила Алексеевна была женщиной властной, но при этом обаятельной. Она не кричала, не устраивала сцен — она просто действовала. Когда Егор сказал матери, что собирается жениться, Людмила Алексеевна выслушала, кивнула и на следующий день приехала к ним с тремя пакетами продуктов. Она приготовила ужин, накрыла стол, а потом, когда Алина вышла в ванную, тихо сказала сыну:
— Хорошая девочка, симпатичная. Но простоватая немного. Ничего, я её подучу.
Егор потом передал это Алине — не со зла, а потому что считал, что в этом нет ничего обидного. Алина тогда промолчала. Она работала дизайнером интерьеров, вела свой блог, у неё было портфолио на шестьдесят проектов и два постоянных заказчика из Петербурга. «Простоватая» — это слово засело в ней, как заноза, которую невозможно подцепить ногтем.
С тех пор Людмила Алексеевна стала появляться в их жизни всё чаще. Сначала — советы по ремонту. Потом — рекомендации по выбору мебели. Потом — замечания по поводу того, как Алина готовит, как одевается, как разговаривает по телефону. Каждый её визит начинался одинаково: улыбка, объятия, пакет с домашним вареньем — и через полчаса незаметное вмешательство.
Однажды Людмила Алексеевна пришла без предупреждения — просто позвонила в домофон и сказала, что была рядом. Алина в тот момент работала: сдавала проект для ресторана, и у неё горели сроки. Свекровь вошла, огляделась и, не снимая пальто, прошла на кухню.
— А что это у тебя пусто в холодильнике? Чем ты Егора кормишь?
— Людмила Алексеевна, мы заказываем доставку. У нас обоих плотный график, — спокойно ответила Алина, не отрываясь от монитора.
— Доставку! — свекровь произнесла это слово так, будто речь шла о чём-то непристойном. — Мой сын привык к домашней еде. Он вырос на котлетах и супах, а не на этих ваших… коробочках.
Алина тогда сдержалась. Она привыкла сдерживаться. Но каждый раз после визитов Людмилы Алексеевны ей требовалось время, чтобы прийти в себя. Она выходила на балкон, стояла там минут десять, смотрела вниз на двор, где бродили голуби и дети гоняли мяч, — и медленно выдыхала. Это был её ритуал. Маленький акт самосохранения.
Егор каждый раз говорил одно и то же:
— Ну, мама есть мама. Она ведь не со зла. Просто она привыкла всё контролировать. Отец рано ушёл, и ей пришлось одной тянуть меня. Она не умеет по-другому.
— Я понимаю, — отвечала Алина. — Но это не значит, что я должна молчать вечно.
И вот теперь — эта папка. Алина взяла её снова. Открыла раздел «Образ невесты». Там было написано: «Платье — закрытое, классическое, белого цвета. Фасон обсудить с Людмилой Алексеевной. Причёска — высокий пучок. Макияж — естественный. Букет — белые розы и гипсофила. Обувь — каблук не выше пяти сантиметров, чтобы невеста не была выше жениха на фотографиях».
Алина была на три сантиметра ниже Егора. Даже на десятисантиметровых каблуках она не дотянулась бы до его роста. Но Людмила Алексеевна, видимо, решила перестраховаться.
Имя Алины встречалось в документе ровно два раза. Первый — в разделе «Образ невесты». Второй — в пункте о рассадке гостей: «Невеста — справа от жениха». Всё. Больше никакого участия невесты в собственной свадьбе не предполагалось. Ни выбора ресторана, ни выбора музыки, ни даже выбора торта. Даже надпись на торте была уже утверждена: «Совет да любовь от мамы Людмилы».
У Алины дёрнулся уголок рта — не то от обиды, не то от абсурдности происходящего. Она перелистнула ещё раз на раздел «Тосты» и нашла там список из двенадцати человек, которые должны были произнести речь. Первой в списке стояла Людмила Алексеевна — с пометкой «главный тост, до десяти минут». Подруга Алины, Вера, была вписана предпоследней, с ремаркой: «Короткий тост, не более двух минут, без юмора».
— Егор, — Алина положила папку перед ним. — Посмотри на меня, пожалуйста.
Он наконец оторвался от телефона. Глаза у него были немного виноватые — как у человека, который знает, что натворил что-то не то, но надеется, что это как-нибудь рассосётся само.
— Я прочитала этот документ. Весь. От начала до конца. И я хочу спросить: когда это всё решалось — где была я?
— Алин, мама составила это для ориентира. Это же не окончательный вариант.
— Там написано «утверждено», Егор. Жирным шрифтом. С датой.
— Ну, это мамин стиль. Она по-другому не умеет. Она ведь всю жизнь работала начальником отдела снабжения — у неё всё через документы и резолюции.
— Это не работа. Это наша свадьба. Моя и твоя. А здесь я — приложение к списку гостей. Даже мои подруги вписаны с пометками, сколько минут им можно говорить.
Егор потёр переносицу.
— Я поговорю с ней. Объясню, что некоторые вещи надо согласовать с тобой.
— Некоторые? — Алина чуть подалась вперёд. — Егор, здесь всё. Абсолютно всё решено без меня. Вплоть до того, какие туфли мне надеть, и до того, где мы будем жить после свадьбы. Ты вообще видел последний пункт?
По лицу Егора было заметно, что последний пункт он видел. И именно поэтому он так старательно смотрел в телефон, когда Алина взяла папку.
— Мама предложила, чтобы мы первое время пожили у неё. Там две комнаты, места хватит…
— Егор. Мы с тобой обсуждали этот вопрос три месяца назад. Ты сказал, что мы останемся здесь, в этой квартире. Твоей квартире. Которую ты купил в ипотеку. Ты сказал, что это наш дом.
— Ну да, но потом мама предложила другой вариант…
— И ты согласился, не сказав мне ни слова?
Егор замолчал. Он сидел, чуть ссутулившись, и выглядел так, будто хотел стать меньше — занять как можно меньше пространства, чтобы буря прошла мимо. Алина знала эту его позу. Она видела её каждый раз, когда разговор касался Людмилы Алексеевны.
— Я не согласился, — наконец сказал он. — Я просто не стал спорить.
— А в чём разница?
Он не ответил. Потому что разницы не было — и они оба это понимали.
Алина встала, отнесла свою чашку кофе в раковину, открыла воду. Стояла так несколько секунд, глядя на то, как струя ударяется о фарфор. Ей нужна была пауза. Не чтобы успокоиться — скорее, чтобы решить, что делать дальше. Потому что внутри у неё уже складывалось понимание: если она промолчит сейчас, следующие тридцать лет её жизни будут проходить по плану Людмилы Алексеевны. С оглавлением и подписью.
На следующий день Людмила Алексеевна приехала сама. Без звонка. Она открыла дверь своим ключом — тем самым, который Егор дал ей «на всякий случай» ещё до появления Алины. Свекровь вошла с двумя пакетами — в одном был набор для засолки, в другом — каталог цветочного оформления зала.
— Алиночка, доброе утро! А я привезла кое-что показать. Посмотри, какая красота — арка из живых лилий. Мне один флорист предложил со скидкой, потому что его дочь выходила замуж в прошлом году и я ей помогала с организацией.
— Здравствуйте, Людмила Алексеевна, — Алина стояла в коридоре, скрестив руки на груди.
— Ой, ну что ты такая серьёзная? Улыбнись! Невеста должна светиться от счастья. Давай присядем, я покажу тебе варианты. Ты только не торопись отказываться — я уже внесла предоплату за лилии.
Алина моргнула.
— Вы внесли предоплату? Без нашего согласия?
— А зачем ждать? Скидка действовала три дня. Я же для вас стараюсь, не для себя. Ты думаешь, мне легко всё это организовывать? У меня давление скачет от этих хлопот!
Алина заметила, как свекровь привычным жестом прижала ладонь к груди — этот приём она использовала каждый раз, когда чувствовала сопротивление. Давление, сердце, головная боль — арсенал был отработан годами и ни разу не давал сбоя. По крайней мере, с Егором.
— Людмила Алексеевна, — Алина говорила спокойно, но в её голосе появилась та самая стальная нотка, которую она берегла для особых случаев. — Я вчера прочитала вашу папку. Всю. От первой страницы до последней.
Свекровь подняла брови.
— И что? Разве плохо, что я обо всём позаботилась?
— Плохо то, что вы позаботились обо всём без меня. Это моя свадьба. Не ваша.
— Наша общая, деточка. Свадьба — это семейное дело. А я — часть этой семьи.
— Вы — мать жениха. И я вас уважаю. Но невеста — это я. И право выбирать, какой будет наша свадьба, принадлежит мне и Егору. Не вам.
Людмила Алексеевна перестала улыбаться. Лицо её стало жёстким, как будто кто-то разом стёр с него все мягкие черты.
— Алина, я замуж выходила, когда тебя ещё на свете не было. Я знаю, как устроить праздник так, чтобы всем было хорошо.
— Всем — кроме невесты.
В коридоре повисла тишина. За окном проехала машина, где-то этажом выше хлопнула дверь. Людмила Алексеевна смотрела на Алину так, будто впервые видела её по-настоящему. И, возможно, именно так оно и было — потому что раньше Алина молчала, и свекровь принимала это молчание за согласие.
— Егор! — Людмила Алексеевна повернулась к сыну, который стоял в дверном проёме кухни с видом человека, который случайно оказался на линии огня. — Ты слышишь, что говорит твоя невеста?
Егор стоял, сцепив руки перед собой. По его лбу прошла глубокая складка — та самая, которая появлялась каждый раз, когда ему нужно было выбирать между матерью и Алиной.
— Мам… — начал он.
— Что «мам»? Я для вас ночей не сплю, бегаю по флористам и ресторанам, а она мне говорит, что это не моя свадьба?
— Мам, Алина не это имела в виду.
— А что она имела в виду? — голос Людмилы Алексеевны поднялся на полтона. — Я, между прочим, за тамаду уже договорилась. Олег Витальевич согласился только потому, что я его лично знаю. К нему очередь на полгода вперёд!
— Мы не просили вас договариваться о тамаде, — сказала Алина. — Мы вообще ни о чём вас не просили.
Людмила Алексеевна резко повернулась к ней.
— А может быть, в том и проблема? Может, если бы вы хоть что-то делали сами, мне бы и не пришлось брать всё в свои руки?
— Мы делаем, — ответила Алина. — Просто вы об этом не знаете, потому что не спрашиваете. Вы приходите с готовыми решениями и ждёте, что мы скажем «спасибо». А когда не говорим — обижаетесь.
Людмила Алексеевна схватила свой каталог, прижала его к себе, как будто Алина собиралась его отобрать.
— Егор, я не собираюсь стоять здесь и выслушивать оскорбления. Если тебе не нужна моя помощь — скажи прямо.
Алина посмотрела на жениха. Это был тот момент, который она ждала — и одновременно боялась. Потому что всё сейчас зависело от одного человека: от мужчины, который стоял между двумя женщинами и держал в руках не просто тишину, а всю свою будущую жизнь.
Егор сглотнул. Посмотрел на мать. Потом на Алину. Потом снова на мать.
— Мам, — сказал он, и голос у него чуть дрогнул, но не сломался. — Ты мне очень дорога. И я благодарен за всё, что ты делаешь. Но Алина права.
Людмила Алексеевна застыла.
— Это наша свадьба, — продолжил Егор. — Наша с Алиной. И решения мы должны принимать вместе. Не ты за нас — а мы сами. Я понимаю, что тебе хочется помочь, но помощь — это когда спрашивают. А ты не спросила. Ты всё решила. И мне тоже ничего не сказала, кроме общих слов.
— Я тебе говорила! — возмутилась мать.
— Ты мне сказала, что набросала примерный план. Это, — Егор кивнул на папку, — не примерный план. Это готовый сценарий, где мы с Алиной — статисты.
Людмила Алексеевна села на банкетку в прихожей. Каталог она всё ещё прижимала к груди. На её лице отражалась целая гамма чувств — от растерянности до глухой обиды. Она привыкла к другому. Она привыкла, что её слово — последнее. Что Егор кивает, соглашается, благодарит. Что всё идёт по её плану — потому что она лучше знает, она старше, она опытнее.
— То есть вам не нужна моя помощь? — тихо спросила она.
— Нужна, — сказала Алина, и сама удивилась, что говорит это искренне. — Но не такая. Помощь — это когда вы спрашиваете: «Алина, тебе нужно помочь с выбором цветов?» А не когда вы приходите и говорите, что уже внесли предоплату за лилии.
— Лилии красивые… — пробормотала Людмила Алексеевна, но уже без прежнего напора.
— Может быть. Но я хочу пионы, — сказала Алина. — И это мой выбор. Понимаете? Мой.
Людмила Алексеевна подняла на неё глаза. В них уже не было воинственности — только усталость и что-то похожее на непонимание. Как у человека, которому объясняют правила игры, в которую он играл всю жизнь по-другому.
— А предоплату за лилии как быть? — спросила она.
— Мы вернём вам деньги, — спокойно ответила Алина. — Каждую копейку.
После того как Людмила Алексеевна ушла — молча, не хлопнув дверью, но и не попрощавшись, — Алина и Егор остались одни. В квартире стояла тишина. Не уютная, а та, что бывает после грозы, когда воздух ещё наэлектризован и не понятно, закончилось всё или впереди второй раунд.
Егор сел на диван. Потёр лицо ладонями.
— Ты злишься на меня? — спросил он.
— Не злюсь, — ответила Алина. Она стояла у окна, спиной к нему. — Но мне нужно кое-что понять.
— Что?
— Ты сказал матери правильные слова. Но скажи честно — ты сказал их потому, что так думаешь, или потому, что я стояла рядом?
Егор молчал. Долго. Так долго, что Алина успела сосчитать голубей на карнизе соседнего дома — их было семь.
— Я сказал потому, что так думаю. Но… — он запнулся. — Но, наверное, без тебя я бы не решился. Мне стыдно это признавать, но это правда. Мама всегда была главной в нашем доме. После смерти отца она тащила всё на себе. Я привык, что она решает. И отвыкнуть от этого — тяжело. Как будто предаёшь.
— Ты не предаёшь, — Алина повернулась к нему. — Ты взрослеешь. Это разные вещи.
Вечером они сели за стол и впервые вместе стали обсуждать свадьбу. Не по чужой папке, а с чистого листа. Алина достала блокнот — обычный, в клетку, без оглавления и резолюций — и написала сверху: «Наш план».
— Гостей — не больше тридцати, — сказала она. — Только близкие. Те, кого мы оба хотим видеть.
— Согласен. Аркадия Семёновича с холодильником вычёркиваем, — Егор слабо улыбнулся, и Алина впервые за весь день почувствовала, что может дышать нормально.
— Ресторан выберем вместе. Поедем в выходные, посмотрим три-четыре места.
— Хорошо. А ведущий?
— Никакого Олега Витальевича. Я нашла девушку, ей двадцать семь лет, она ведёт камерные свадьбы. Без конкурсов с шариками и без тостов по списку.
— Маме это не понравится.
— Егор, — Алина посмотрела ему в глаза. — Мне важно, чтобы тебе понравилось. И мне. Твоя мама будет гостьей. Желанной, любимой, уважаемой — но гостьей. Не режиссёром.
Он кивнул. Не сразу — сначала чуть помедлил, будто проверяя, твёрдая ли под ним почва. Но кивнул.
Через три дня Людмила Алексеевна позвонила. Не Егору — Алине. Это было неожиданно. За полтора года она звонила невестке, может быть, раза четыре, и каждый раз — по бытовым вопросам: передать Егору лекарство, уточнить размер его рубашки, напомнить о дне рождения дальнего родственника.
— Алина, мне нужно с тобой поговорить, — голос Людмилы Алексеевны был непривычно тихим. Без командных интонаций, без напора. — Можем встретиться?
Они встретились в кафе недалеко от дома. Людмила Алексеевна пришла без пакетов, без каталогов, без папок. Она заказала кофе с молоком и несколько минут просто сидела, помешивая его ложечкой.
— Я три ночи не спала после того разговора, — наконец сказала она. — Думала, что вы меня просто отодвинули. Что я стала ненужной. Знаешь, когда Серёжа — мой муж — умер, Егору было одиннадцать. И я тогда пообещала себе, что сделаю всё, чтобы у него всё было идеально. Работала на двух работах, вкладывала каждую копейку в его образование, здоровье. Привыкла решать за двоих. А потом и за троих. И когда он вырос… я просто не смогла остановиться.
Алина слушала, не перебивая. Она видела перед собой не властную свекровь, а уставшую женщину, которая большую часть жизни несла ответственность за всё и всех — и разучилась жить иначе.
— Я не хотела вас обидеть, — продолжила Людмила Алексеевна. — Я правда думала, что помогаю. Что без меня вы не справитесь. Глупо, да?
— Не глупо, — ответила Алина. — Понятно. Но больно.
Людмила Алексеевна посмотрела на неё — долгим, внимательным взглядом.
— Ты сильная девочка. Сильнее, чем я думала. Егору повезло.
— Ему повезло с мамой тоже, — сказала Алина, и это не было лестью. — Просто нам всем нужно научиться быть рядом по-новому. Вы — не командир. Мы — не подчинённые. А свадьба — не проект, который нужно сдать в срок.
Людмила Алексеевна слабо кивнула. Допила кофе. Положила ложечку на блюдце.
— Я заберу предоплату за лилии сама. Позвоню флористу. А вы… выбирайте свои пионы.
Когда они вышли из кафе, шёл мелкий дождь — тёплый, весенний, из тех, что не раздражают, а скорее умывают город. Людмила Алексеевна раскрыла зонт и вдруг остановилась.
— Алина, а можно я хотя бы платье помогу выбрать? Не решить за тебя — а просто поехать вместе. Если ты, конечно, не против.
Алина помедлила. Посмотрела на эту женщину, стоящую под зонтом — без привычной брони, без командного тона, просто мать, которая учится отпускать сына.
— Поехали, — ответила она.
Людмила Алексеевна чуть улыбнулась. Не победно, а с облегчением. Они пошли к остановке рядом, и зонт над ними был один на двоих.
Алина не знала, надолго ли хватит этого перемирия. Не знала, не появится ли через неделю новая папка с новым планом. Но сейчас, в эту минуту, под этим дождём, она чувствовала, что сделала первый шаг — не против свекрови, а навстречу тому, какой должна быть их семья. Не по чужому сценарию. Не по утверждённому плану. А так, как решат они сами — вдвоём, с правом на ошибку, но и с правом на свой собственный выбор.
