— Мам, мне не на пиво нужно и не на развлечения. У нас холодильник потек. Компрессор сдох, мастер сказал, ремонт дороже нового обойдется. Продукты на балконе лежат, а на улице плюс пятнадцать. Мясо уже склизкое, молоко к утру скиснет. Нам просто негде хранить еду.
Виктор сидел на краю пухлого, обитого велюром дивана, стараясь не касаться спиной дорогой обивки. Он чувствовал себя чужеродным элементом в этой квартире — слишком серым, слишком поношенным, слишком уставшим для сияющей чистоты материнской гостиной. Напротив него, на стене, занимая почти половину пространства, чернел огромный экран нового телевизора. Того самого, за который Виктор вчера перевел последний платеж, выгребя всё с кредитки под ноль.
Галина Петровна, сидя в кресле, неторопливо помешивала ложечкой чай в фарфоровой чашке. Она выглядела прекрасно: свежая укладка, маникюр, домашний костюм из качественного трикотажа. Никаких халатов и бигуди. Она всегда говорила, что женщина должна выглядеть достойно, особенно если она на пенсии.
— И что? — наконец произнесла она, даже не глядя на сына. — У людей и похуже ситуации бывают. В девяностые мы вообще сумку с продуктами за окно вывешивали, и ничего, никто не умер. А вы нежные стали, чуть что — сразу «дай».
— Я не прошу «дай», я прошу в долг, — Виктор сжал руки в замок, чувствуя, как от напряжения сводит шею. — Пять тысяч. На самый дешевый бэушный холодильник с «Авито». До зарплаты неделю не дотянем. Мы на одних макаронах сидим.
Галина Петровна медленно отпила чай, с легким звоном поставила чашку на блюдце и подняла на сына взгляд, в котором не было ни капли сочувствия, только холодное, расчетливое презрение.
— Я говорила тебе, чтобы ты не оставлял своей жене её зарплатную карту! Но нет же! Ты меня не послушал! А теперь ты приехал ко мне просить денег взаймы? Знаешь что, сынок, я тебе ни копейки не дам! Я и так тебя вырастила, так что теперь все мои деньги — только мои! А ты разбирайся со своей жёнушкой, куда она девает свою зарплату!
Виктор моргнул, словно получил пощечину. Слова матери звучали настолько абсурдно на фоне реальности, что он на секунду потерял дар речи. Он обвел взглядом комнату. Новый ламинат, переклеенные месяц назад итальянские обои, тот самый проклятый телевизор последней модели, который стоил как три его зарплаты.
— Куда она девает зарплату? — тихо переспросил Виктор, чувствуя, как внутри начинает закипать темная, тяжелая злость. — Мама, ты серьезно сейчас? Лена свою карту даже в руках не держит. Вся её зарплата уходит на аренду квартиры и на погашение твоего кредита за ремонт лоджии. Ты забыла? Двадцать второго числа, каждый месяц, пятнадцать тысяч. Ровно половина её дохода. А вторая половина — хозяину за жилье. Мы живем на мою зарплату, из которой вчера я отдал двадцать тысяч за твой телевизор.
Галина Петровна брезгливо поморщилась, словно сын испортил воздух в комнате.
— Не надо мне тут бухгалтерию разводить. Это ваши семейные дела, как вы там бюджет кроите. Если вы не умеете распоряжаться средствами, это не мои проблемы. Я просила помочь матери обустроить быт, потому что я пожилой человек и заслужила комфорт. А то, что у вас денег нет — так это потому, что твоя Лена не умеет экономить. Я видела, в каких колготках она к нам приходила. Плотные, дорогие. Могла бы и в обычных ходить, раз уж вы такие бедные.
— Это были единственные колготки, которые она купила за полгода, — голос Виктора стал жестче, но он все еще держал себя в руках. — Мам, у нас в холодильнике была половина палки колбасы и десяток яиц. Это всё. Мы не шикуем. Мы вообще ничего себе не покупаем. Я хожу в куртке, которой четыре года. Лена в пуховике, который ей отдала подруга. О каком транжирстве ты говоришь?
Галина Петровна встала и подошла к окну. За новым, идеально прозрачным стеклопакетом виднелась утепленная лоджия, обшитая вагонкой экстра-класса. Она провела пальцем по подоконнику, проверяя пыль, хотя пыли там быть не могло — клининговая служба ушла всего час назад.
— Плохому танцору всегда что-то мешает, — бросила она через плечо. — Ты, Витя, просто не мужик. Ты позволил бабе сесть тебе на шею. Нормальная жена должна уметь из топора кашу сварить, а твоя только и знает, что ныть. «Ой, у нас денег нет, ой, нам трудно». А как посмотрю — то шоколадку себе купит, то шампунь какой-то особенный, не «Чистая линия». Вот туда ваши деньги и улетают. В трубу.
— Шампунь? — Виктор горько усмехнулся. — Ты сейчас серьезно попрекаешь нас шампунем за двести рублей, когда я оплатил тебе плазму за восемьдесят тысяч? Мама, у меня в кармане сто рублей на проезд. Всё. Я прошу пять тысяч. У тебя на книжке лежит «гробовых» больше полумиллиона, я знаю, я сам тебе выписку брал в банке. Неужели тебе жалко для сына? Мы вернем. Сразу с зарплаты.
Галина Петровна резко развернулась. Её лицо, до этого спокойное, исказилось маской раздражения.
— Не считай мои деньги! — рявкнула она, и в её голосе зазвенел металл. — Это моя подушка безопасности! А если я завтра заболею? А если лекарства понадобятся? Ты мне их купишь? На какие шиши, если ты даже холодильник купить не можешь? Ты — банкрот, Виктор. И тянешь меня на дно. Я не собираюсь разбазаривать свои накопления, чтобы твоя Лена могла и дальше жить припеваючи и ничего не делать.
— Лена работает на двух работах! — Виктор тоже встал, не в силах больше сидеть под этим потоком несправедливости. — Она берет подработки переводами по ночам, чтобы мы могли платить твои кредиты!
— Значит, плохо работает! — отрезала мать. — Или врет тебе, что работает, а сама деньги прячет. Я тебе русским языком сказала: денег не дам. Принцип у меня такой. Пока ты не научишься жену в ежовых рукавицах держать, помощи не жди. И вообще, ты меня расстроил. Приехал, настроение испортил, давление теперь поднимется.
Она демонстративно схватилась за голову и картинно опустилась обратно в кресло.
— Иди, Виктор. Иди и думай. Может, когда продукты окончательно протухнут, до тебя дойдет, что надо менять: не холодильник, а отношение к финансам. И карту у жены забери. Будешь мне привозить, я буду выдавать вам на еду по списку. Тогда и долги раздадите, и на холодильник накопите. А пока — разговор окончен.
Виктор стоял посреди комнаты, глядя на мать. В его голове не укладывалось, как человек, которому он отдавал всё, может быть настолько глухим и жестоким. Он видел перед собой не старую немощную женщину, а сытого, довольного жизнью хищника, который только что пообедал его жизнью и теперь требует добавки, обвиняя саму жертву в недостаточном питании.
— Я тебя понял, — глухо произнес он. — Спасибо за чай, мама.
— Дверь захлопни поплотнее, — бросила она ему вслед, уже потянувшись к пульту от телевизора. — Дует.
Виктор не ушёл. Он замер в дверном проёме, чувствуя, как внутри него что-то надломилось. Обида, копившаяся месяцами, вдруг сменилась холодным, отрезвляющим желанием докопаться до истины. Он шагнул обратно в комнату, но Галина Петровна уже направлялась на кухню, цокая домашними туфельками по дорогому паркету.
— Мам, постой, — голос Виктора дрогнул, но не от слабости, а от попытки сдержать рвущийся наружу крик. — Давай поговорим на языке цифр, раз ты эмоции не воспринимаешь. Ты говоришь про «грамотное планирование». Хорошо. Давай посчитаем.
Он пошел за ней. Кухня встретила его запахом свежесваренного кофе и едва уловимым ароматом дорогой копченой колбасы. Этот запах ударил голодного Виктора под дых сильнее, чем любой аргумент.
— Лена получает тридцать тысяч. Из них пятнадцать улетает на твой кредит за балкон. Остается пятнадцать. Квартира стоит двадцать. Моя зарплата — сорок пять. Двадцать — за аренду, добиваем то, что не хватило у Лены. Остается сорок. Из них двадцать я вчера отдал за твой телевизор. Осталось двадцать тысяч. На двоих. На месяц. Это проезд, еда, бытовая химия, интернет. А теперь скажи мне, мама, где здесь место для «транжирства»? Где здесь место для шампуней за двести рублей? Мы считаем каждую копейку. Я на обед ношу гречку в контейнере без мяса!
Галина Петровна, стоя у своего огромного, двухкамерного холодильника цвета «металлик», лишь презрительно фыркнула. Она потянула за массивную ручку, и дверь бесшумно распахнулась, обдав Виктора холодом и… изобилием.
Внутренности холодильника сияли, как витрина гастронома. На стеклянных полках ровными рядами стояли баночки с йогуртами, лежала нарезка сырокопченой колбасы, кусок красной рыбы в вакууме, несколько видов сыра, включая тот, что с плесенью, который Виктор пробовал последний раз года три назад. В отделении для овощей зеленели свежие огурцы и глянцевые перцы — несезонные, дорогие.
— Видишь? — Галина Петровна широким жестом указала на полки. — Это, Витя, называется уметь жить. Я пенсионерка. У меня пенсия — двадцать две тысячи. И посмотри, как я питаюсь. А вы, два здоровых лба, работаете, а в холодильнике у вас мышь повесилась. Знаешь почему? Потому что твоя Лена — бестолочь. Она деньги сквозь пальцы пускает. А я умею искать акции, умею договариваться, умею планировать.
— Ты не тратишь пенсию на кредиты! — выкрикнул Виктор, глядя на кусок форели как завороженный. — Ты вообще ни копейки не платишь за всё это великолепие! Телевизор — я, балкон — Лена. Ты живёшь на полном обеспечении, а свою пенсию тратишь только на жратву! Конечно, у тебя будет полная чаша!
— Не смей повышать на мать голос! — Галина Петровна захлопнула дверцу холодильника так резко, что зазвенели магнитики. — Я тебя вырастила! Я ночей не спала, когда ты болел! Я имею право на старости лет пожить для себя, а не считать копейки. Это мой долг перед собой. А твой долг — обеспечить матери достойную старость. И если для этого твоей жене придется меньше жрать сладкого — значит, так тому и быть.
Она подошла к столу, взяла блокнот и ручку, что-то быстро черканула и швырнула листок Виктору.
— Вот что. Хватит с меня этого цирка. Я устала смотреть, как вы бездарно просаживаете деньги. Завтра же привезешь мне Ленину зарплатную карту. Вместе с пин-кодом. И свою, кстати, тоже лучше отдай, но так уж и быть, оставь себе на проезд.
Виктор смотрел на неё, не веря своим ушам.
— Что? — прошептал он. — Ты хочешь забрать наши карты?
— Я хочу навести порядок! — отрезала мать. — Раз вы сами не способны, я возьму управление бюджетом в свои руки. Буду выдавать вам на продукты раз в неделю. По списку. Никаких излишеств. Макароны, картошка, курица — суповой набор. Хватит вам. Зато долги быстрее закроем.
— Какие еще долги? — насторожился Виктор. — Мы платим строго по графику.
Галина Петровна мечтательно закатила глаза и провела рукой по столешнице кухонного гарнитура.
— Мне эта кухня уже поперек горла стоит. Фасады устарели, цвет не модный. Я на прошлой неделе ходила в салон, присмотрела шикарный гарнитур, слоновая кость с патиной. Триста тысяч всего, если в рассрочку. Я уже предварительный договор подписала. Так что, сынок, нам нужно подтянуть пояса.
— Ты… ты взяла еще один кредит? — Виктор почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Мама, мы не потянем! Мы не можем даже холодильник купить! Какой гарнитур за триста тысяч?!
— Потянете, если Лена перестанет транжирить, — невозмутимо ответила Галина Петровна, возвращаясь к своему остывшему чаю. — Я уже всё посчитала. Если вы перейдете на жесткую экономию под моим контролем, то платеж в двадцать пять тысяч в месяц будет для вас вполне подъемным. Просто надо меньше есть всякой гадости и перестать покупать шмотки. Твоя жена и так нормально одета, не принцесса.
Виктор смотрел на мать и впервые видел перед собой не родного человека, а черную дыру. Ненасытную, эгоистичную бездну, которая готова была проглотить его, его брак, его будущее, лишь бы у неё на кухне стояли фасады «слоновая кость».
— То есть ты предлагаешь нам отдать тебе карты, жить впроголодь, ходить в обносках, чтобы ты купила новую кухню, пока у нас гниют продукты на балконе? — медленно, проговаривая каждое слово, спросил он.
— Я не предлагаю, я настаиваю, — холодно улыбнулась Галина Петровна. — Иначе я на тебя обижусь, Витя. А ты знаешь, что бывает, когда у меня поднимается давление. Ты же не хочешь быть виноватым в инсульте матери?
Она смотрела на него с вызовом победителя, уверенная в своей власти, уверенная, что он, как всегда, проглотит, поноет и сделает так, как она сказала. Ведь он хороший сын. Удобный сын.
— А насчет холодильника… — она махнула рукой. — У соседки на даче стоит старый «ЗиЛ», рабочий. Могу договориться, заберете самовывозом. Он гудит как трактор и резинка отходит, но вам же не до жиру. Дарёному коню, как говорится…
Это было последней каплей. Виктор почувствовал, как холодная ярость начинает вытеснять отчаяние.
— Оставь этот металлолом себе, — тихо, но с пугающей твердостью произнес Виктор. — И никакой кухни за триста тысяч не будет. Ты меня слышишь? Не будет. Я больше не дам ни копейки на твои игрушки, пока мы сами сидим в долгах как в шелках. Мы не будем голодать ради того, чтобы ты любовалась на патину цвета слоновой кости.
Галина Петровна замерла. Её лицо, минуту назад выражавшее снисходительное превосходство, окаменело. Она медленно поднялась со стула, опираясь ладонями о столешницу так, что костяшки пальцев побелели. Взгляд её стал тяжелым, давящим, словно бетонная плита.
— Ты посмотри на него, голос прорезался! — процедила она, и в этом шепоте было больше яда, чем в любом крике. — Ты, голь перекатная, будешь мне указывать, что мне покупать в моем собственном доме? Да если бы не я, ты бы вообще вырос никчемным оборванцем. Я в тебя всю душу вложила, все силы, а ты теперь смеешь рот открывать? Ты неблагодарная скотина, Виктор. Весь в отца, такой же бесхребетный слабак.
— При чем тут отец? — Виктор почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Отец сбежал, потому что не выдержал твоего давления. И я его теперь понимаю. Ты не мать, ты — пылесос. Ты высасываешь из нас всё: деньги, нервы, силы. Мы с Леной три года в отпуске не были! Три года! А ты каждый сезон гардероб обновляешь.
— Потому что я женщина! — рявкнула Галина Петровна, ударив ладонью по столу. — А твоя Лена — серая моль! И ты такой же. Вы стоите друг друга. Два неудачника, которые не могут заработать на элементарные вещи. Знаешь, почему я требую карты? Потому что мне больно смотреть, как вы бездарно живете. Я хочу вас научить порядку!
— Порядку? — Виктор горько рассмеялся, отступая к коридору. — Ты хочешь нас ограбить. Ты называешь нас неудачниками, но живешь за наш счет. Это мы оплачиваем твой «уровень жизни», мама. Без наших денег ты бы сидела на своей пенсии и ела пустую овсянку, а не форель.
Лицо Галины Петровны пошло красными пятнами. Она шагнула к сыну, указывая наманикюренным пальцем на дверь.
— Вон отсюда! — визгливо крикнула она. — Убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было! Лавочка закрыта, Виктор. Никаких денег ты не получишь. А если хочешь помириться — придешь, когда поумнеешь. Придешь с картами, с продуктами и будешь в ногах валяться, прощения просить за то, что мать оскорбил.
— Не жди, — бросил он, накидывая куртку. — Не приду.
— Посмотрим, как ты запоешь, когда тебе жрать нечего будет! — не унималась она, преследуя его до самой прихожей. — И жену свою предупреди: если она думает, что я ей хоть копейку завещаю, пусть закатает губу. Я всё продам, всё на благотворительность пущу, но вам, дармоедам, ничего не достанется!
Виктор вышел на лестничную площадку. Он не стал хлопать дверью — просто закрыл её, отсекая вопли матери. В подъезде пахло сыростью и чужой жареной картошкой. Этот запах бедности и обыденности вдруг показался ему честнее и приятнее, чем аромат дорогих духов в квартире, где его только что смешали с грязью.
На улице уже стемнело. Холодный весенний ветер пробирал до костей, но Виктор даже не застегнул куртку. Он шел к автобусной остановке, не чувствуя ног. В голове шумело, руки мелко дрожали — не от холода, а от пережитого унижения. Он осознавал, что только что сжег мосты. Страшно было не от того, что он остался без денег, а от того, что иллюзия семьи рухнула окончательно.
Автобус подошел почти сразу — старый, дребезжащий «ПАЗик». В салоне было почти пусто: дремлющий кондуктор и пара усталых работяг на задних сиденьях. Виктор упал на жесткое сиденье у окна и прижался лбом к холодному стеклу.
Мимо проплывали огни города. Витрины магазинов, окна чужих квартир, где, возможно, люди сейчас ужинали, смеялись, обсуждали прошедший день. А он ехал домой, к жене, которой нечего было сказать, кроме того, что он — идиот.
«Пять тысяч, — крутилось у него в голове. — Я просил всего пять тысяч. Своих же денег, по сути. Денег, которые я ей отдавал годами».
Он вспомнил лицо Лены сегодня утром. Усталое, с темными кругами под глазами. Она доедала вчерашнюю кашу без масла, чтобы ему достался бутерброд с последним кусочком сыра. Лена, которая ни разу не упрекнула его за то, что он помогает матери. Лена, которая штопала колготки и перешивала старые платья, чтобы выглядеть прилично на работе.
А Галина Петровна в это время выбирала кухню цвета слоновой кости.
Злость, густая и горячая, начала подниматься со дна души, вытесняя чувство вины. Виктор сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он понял, что его просто использовали. Все эти годы. Манипулировали чувством долга, давили на сыновнюю любовь, которой мать просто подтиралась, как салфеткой.
«Она назвала Лену молью, — подумал Виктор, глядя на свое отражение в темном стекле. — А сама — клещ. Раздувшийся, сытый клещ, который вцепился и не отпускает, пока не выпьет всё до капли».
Автобус тряхнуло на яме. Виктор едва не ударился головой о поручень, но даже не поморщился. Физическая боль сейчас была бы даже кстати — она бы заглушила эту невыносимую ясность сознания.
Он достал телефон. На экране светилось уведомление от банка: списание процентов за овердрафт. Денег на счету не было. Вообще. Но вместо паники пришло странное, злое спокойствие. Он знал, что делать. Впервые за долгое время он точно знал, что делать.
Виктор вышел на своей остановке. Ветер усилился, швыряя в лицо мелкую пыль. Он поднял воротник и решительно зашагал к дому. В кармане вибрировал телефон — звонила мать. Наверное, чтобы досказать то, что не успела, чтобы еще раз пнуть, унизить, добить.
Виктор достал трубку, посмотрел на имя «Мама» на экране, и, не дрогнув, нажал кнопку сброса. Затем зашел в настройки и добавил номер в черный список. Это было не просто действие — это был акт освобождения.
Он зашел в подъезд своего дома, где пахло не паркетом и кофе, а котами и старой краской. Но здесь его ждала Лена. И здесь была правда. Сегодня они будут есть пустые макароны, но это будут их макароны. Купленные на их деньги. И никто больше не посмеет заглядывать им в рот.
Прошла ровно неделя. Эти семь дней в квартире Виктора и Лены прошли в странном, непривычном режиме. Они купили с рук старенький, пузатый «Атлант», который гудел, как взлетающий бомбардировщик, но исправно морозил. На полках лежали самые простые продукты: пакет молока, десяток яиц, кастрюля с супом из куриных спинок и контейнер с квашеной капустой. Никакой красной рыбы, никаких деликатесов. Но впервые за долгие годы Виктор, открывая холодильник, не чувствовал удушающего чувства вины за то, что он якобы не справляется.
Двадцать второе число наступило буднично. Это был «день Х» — дата платежа по кредиту Галины Петровны. Виктор ждал этого момента с мрачной решимостью хирурга, готового ампутировать гангренозную конечность.
Телефон зазвонил в семь вечера, когда они с Леной ужинали жареной картошкой. На экране высветилось «Мать». Виктор, не меняясь в лице, нажал на зеленую кнопку и включил громкую связь. Он хотел, чтобы Лена слышала всё. Слышала и понимала, что пути назад нет.
— Ну что, перебесился? — голос Галины Петровны звучал бодро и требовательно, без тени сомнения в том, что сын уже стоит на низком старте с деньгами в зубах. — Я список составила. Записывай, чтобы не забыть, а то у тебя память девичья. Значит так: масло сливочное, только то, финское, ты знаешь пачку. Сыр «Маасдам», грамм триста. Фруктов купи нормальных, а то в прошлый раз яблоки были ватные. И самое главное — закинь мне на карту двадцать пять тысяч. Там сегодня списание за телевизор и балкон, плюс коммуналка пришла.
Виктор положил вилку, аккуратно вытер губы салфеткой и посмотрел на телефон, лежащий на столе среди крошек хлеба.
— Денег не будет, — произнес он ровным, сухим голосом. — И продуктов тоже не будет.
На том конце провода возникла пауза. Не театральная, а ошарашенная. Словно Галина Петровна услышала иностранную речь.
— Ты что, пьяный? — наконец спросила она, понизив голос. — Витя, не дури. Банк не будет ждать. Если до полуночи деньги не поступят, пойдут пени. Ты хочешь мне кредитную историю испортить?
— Это твоя кредитная история, мама, — ответил Виктор, глядя, как Лена замерла с чашкой чая в руках. — Кредиты оформлены на тебя. Телевизор стоит у тебя. Балкон застеклен у тебя. И деньги на счетах лежат у тебя. Вот и плати.
— Да как ты смеешь?! — голос матери сорвался на визг, динамик телефона неприятно захрипел. — Ты решил меня шантажировать? Ты, щенок, которого я с ложечки кормила! Я сейчас же приеду и устрою вам там райскую жизнь! Я соседям расскажу, какой ты подонок! Я на работу твою позвоню, опозорю тебя на весь коллектив!
— Звони, — спокойно ответил Виктор. — Рассказывай. Можешь даже плакат нарисовать. Мне всё равно. Но денег я тебе больше не дам. Ни копейки. Мы с Леной посчитали: за последние три года мы выплатили за твои хотелки почти полмиллиона. Хватит. Лавочка закрыта.
— Ты бросаешь мать в нищете?! — закричала Галина Петровна так, что казалось, она сейчас вылезет из трубки. — У меня пенсия копеечная!
— У тебя пенсия двадцать две тысячи, мама. И полмиллиона на вкладе, — жестко перебил её Виктор. — Снимешь свои «гробовые» и заплатишь за свой телевизор. Или продай его. Мне плевать. Хочешь жить красиво — плати сама.
— Это Лена тебя науськала! — завопила мать. — Это она, змея, тебе мозги промыла! Дай ей трубку! Я ей сейчас всё выскажу!
Лена дернулась было, но Виктор накрыл её руку своей ладонью, удерживая на месте.
— Лена тут ни при чем. Это моё решение. Я устал быть твоим кошельком. Ты называла меня неудачником? Хорошо. Неудачники не могут содержать двух взрослых женщин. Поэтому я выбираю жену. А ты, мама, сильная женщина, ты справишься. Ты же умеешь экономить, учила нас суповые наборы покупать. Вот теперь твой черед. Приятного аппетита.
— Если ты сейчас положишь трубку, у тебя больше нет матери! — прошипела Галина Петровна. В её голосе слышалась настоящая, животная ненависть. — Я прокляну тебя, слышишь? Ты приползешь ко мне, когда эта нищебродка тебя бросит, но я даже дверь не открою! Сдохнешь под забором!
— Договорились, — сказал Виктор и нажал «отбой».
В кухне стало тихо. Только гудел старый холодильник «Атлант» и тикали часы на стене. Никакой дрожи в руках, никакого желания налить себе водки. Внутри была пустота, но это была чистая, звонкая пустота вымытой комнаты, из которой наконец-то вынесли гору мусора.
Виктор посмотрел на телефон. Через секунду тот снова завибрировал. Звонила Галина Петровна. Он молча, без лишних движений, снова зашел в настройки и вернул номер в черный список. На этот раз — навсегда.
— Ты как? — тихо спросила Лена.
Виктор посмотрел на жену. На её выцветшую домашнюю футболку, на уставшие руки, на морщинку между бровей. Впервые за долгое время он видел её ясно, без пелены материнских упреков.
— Я нормально, — ответил он и вдруг понял, что это правда. — Ешь картошку, остынет. Завтра аванс, купим тебе нормальный шампунь. И колготки.
Где-то на другом конце города, в квартире с дорогим ремонтом, пожилая женщина в бешенстве швырнула смартфон на диван. Она сидела перед огромным, черным экраном неоплаченного телевизора, окруженная вещами, которые не приносили ей радости, а были лишь трофеями в войне, которую она только что проиграла. Ей предстояло идти в банк, снимать свои драгоценные накопления и впервые за много лет платить по счетам самой.
А Виктор доедал жареную картошку. Она была немного подгоревшей, без мяса и солений, но для него в этот вечер не было еды вкуснее. Потому что это была еда свободного человека…
