Тяжелая металлическая дверь поддавалась неохотно, словно квартира сама не желала впускать законную хозяйку обратно. Оля нажала на ручку, чувствуя холод металла сквозь тонкую перчатку. Замок щелкнул, но привычного ощущения «я дома» не возникло.
Воздух в прихожей был спертым, тяжелым, почти осязаемым. В нем висела взвесь пыли и чего-то сладковато-кислого, напоминающего дешевый освежитель воздуха, которым пытались заглушить запах перегара. Оля сделала шаг вперед, и её ботинок тут же уперся в преграду.
Это были не просто вещи. Это была баррикада.
Вдоль стены, перекрывая проход к зеркалу, выстроились черные, лоснящиеся под тусклым светом лампочки мусорные мешки. Они выглядели как раздувшиеся чудовища, поглотившие её прошлую жизнь. Сквозь полупрозрачный полиэтилен одного из них предательски просвечивал рукав её любимого кашемирового свитера — того самого, который требовал деликатной стирки, а теперь был безжалостно скомкан вместе с уличной обувью.
Оля перевела взгляд чуть дальше и замерла.
Из крайнего пакета, небрежно перетянутого скотчем, торчали переломанные ветки. Фикус Бенджамина. Её «Беня», которого она пять лет выхаживала, спасая от сквозняков, протирая каждый листик молоком.
Теперь он лежал корнями вверх, вырванный из горшка, с комьями сухой земли, рассыпавшейся по линолеуму. Он не просто выставил её вещи за порог, он упаковал её существование в мусорные пакеты, словно просроченный продукт.
Оля медленно стянула шапку. Руки не дрожали. Месяц в отделении неврологии, бесконечные капельницы и строгий режим дня сделали своё дело — выжгли способность к бурной истерике. Врачи сказали: «Вам нужен абсолютный покой». И сейчас внутри неё разливался этот ледяной, искусственный покой, похожий на гладь замерзшего озера.
Она прошла дальше по коридору. Подошвы ботинок неприятно прилипали к полу. Где-то на кухне ритмично капала вода, но этот звук тонул в другом — низком, раскатистом храпе, доносившемся из спальни.
Дверь была распахнута настежь. Оля остановилась на пороге.
На её ортопедическом матрасе, купленном специально для больной спины, под её пуховым одеялом из «Икеи» разворачивалась картина, достойная пера сатирика. Толик спал, вольготно раскинув конечности, занимая две трети пространства. Его рот был открыт, являя миру золотую коронку.
Но он был не один.
Рядом, уткнувшись носом в его волосатое плечо, сопела Людмила — соседка с нижнего этажа. Дама пышная, громкая, известная своей любовью к караоке по ночам и чужим мужчинам. На ней была Олина шелковая ночная рубашка — подарок мамы на юбилей. Ткань жалобно натянулась на внушительном бюсте разлучницы, швы трещали, грозясь лопнуть в любую секунду.
На прикроватной тумбочке громоздился натюрморт из грязной посуды: тарелка с засохшими корками пиццы, две кружки с мутными разводами и переполненная пепельница. Окурок дымился, прожигая лакированную поверхность столика.
Оля почувствовала, как к горлу подступает горячий ком. Не от обиды, нет. От брезгливости. Ей казалось, что если она сейчас коснется любой поверхности в этом доме, то испачкается чем-то липким и несмываемым.
Она подошла к столу, стараясь не шуметь. Взяла в руки тяжелый стеклянный графин. Вода в нем была старая, покрытая пузырьками, но это было неважно. Оля взвесила сосуд в руке. Увесистый аргумент.
Она подошла к изголовью кровати. Тонкая, уверенная струя воды полилась сначала на лицо Толика, попадая точно в открытый рот, а затем щедро оросила пергидрольные кудри Людмилы. Оля лила методично, спокойно, словно поливала пересохшую грядку.
Толик захлебнулся, закашлялся и дернулся всем телом. Людмила взвизгнула, подскочив на матрасе, как ужаленная.
— Доброе утро, страна! — громко, с интонацией вокзального диспетчера произнесла Оля. — Время выселения. Расчетный час настал.
В спальне воцарился хаос. Толик, спросонья запутавшись в одеяле, рухнул на пол, сбивая по пути торшер. Он был в своих знаменитых семейных трусах в горошек, которые теперь выглядели не смешно, а жалко.
— Оля?! — его голос сорвался на визг. Глаза, мутные и испуганные, бегали по комнате, пытаясь найти укрытие. — Ты… Ты чего?! Ты почему не позвонила?!
Он схватил подушку и прижал её к груди, словно защищаясь от пули.
— Врачи говорили, ты там надолго! Минимум полтора месяца! Санаторий, реабилитация… Мы же думали…
— Месяц прошел, Толя. Я не в коме лежала, а лечила спину, которую сорвала, зарабатывая на твой кредит, — Оля говорила ровно, чеканя каждое слово. Она с громким стуком поставила пустой графин на тумбочку. — А ты, я смотрю, времени зря не терял? Организовал тут приют для одиноких сердец?
Людмила, наконец осознав происходящее, перестала визжать. Она не стала прятаться или стыдливо прикрываться. Наоборот, она выпрямилась, одергивая на себе чужую сорочку, и посмотрела на Олю с вызовом опытной базарной торговки.
— А ты не язви, Ольга! — гаркнула она, поправляя сбившуюся прическу. — Ишь, явилась, ревизорша! Толик — мужчина видный, в самом соку, ему уход нужен, ласка женская! А ты где была? Вечно на работе, карьеру строишь, потом по больницам валяешься. Невротичка!
Людмила встала с кровати. Она была монументальна в своей наглости.
— Он зачах без нормальной бабы! Мы, между прочим, любим друг друга. У нас чувства! Высокие! — Людмила пнула ногой валяющийся на полу носок Толика. — Так что забирай свои мешки и иди… к маме. Квартира, кстати, на Толика записана, это его добрачная собственность. Так что прав у тебя тут — птичьи.
Толик, почуяв за спиной мощную поддержку, осмелел. Он высунулся из-за широкой спины Люды и закивал, как китайский болванчик.
— Да, Оль. Прости. Так получилось. Природа, понимаешь… Люда меня понимает. Она борщи варит, настоящие, жирные, на кости! А не эти твои… диетические супчики. У нас любовь. Естественный отбор. Ты слабая, сломалась, выгорела. А Люда — она жизнь, она энергия!
Он произнес это пафосно, но при этом трусливо косился на дверь, прикидывая маршрут отступления в ванную.
Оля смотрела на них. На Толика, который за десять лет брака ни разу не оплатил счета за коммуналку, потому что «сложно разбираться в этих цифрах». На Людмилу, чье лицо лоснилось от торжества победительницы, захватившей чужую территорию.
В комнате пахло не просто перегаром — пахло предательством, мелким и липким. Но Оля вдруг поняла, что ей не больно. Ей было удивительно легко.
И тут Оля… улыбнулась.
Это была не истерическая гримаса, а спокойная улыбка человека, который наконец-то сбросил с плеч рюкзак с кирпичами.
Она подошла к стулу, брезгливо смахнула с него чьи-то застиранные колготки и села, закинув ногу на ногу.
— Фух… — выдохнула она, глядя на ошарашенную парочку. — Ну слава богу.
В комнате повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как шумит холодильник на кухне.
— Чего? — глупо переспросил Толик. Он ожидал слез, мольбы, битья посуды. К этому он был готов. К спокойствию — нет.
— Я говорю, слава богу, что ты, Люда, появилась, — Оля посмотрела на соседку с такой искренней благодарностью, что та попятилась. — Я ведь ехала домой в такси, меня трясло от ужаса. Думала: как же я ему скажу? Как брошу? Он же пропадет без меня. Совесть замучает — бросила инвалида бытового фронта. А тут вы сами всё решили!
Оля рассмеялась, и смех её был чистым, звонким.
— Господи, какой камень с души! Людочка, ты просто святая женщина! Забирай его! С потрохами! С его гастритом, с его нытьем по вечерам, с кредитом на тот дурацкий спиннинг, который он сломал в первый же день…
— В смысле? — насторожилась Людмила. Её победный запал начал угасать, столкнувшись с непонятной реакцией жертвы. — Ты что, не будешь драться за свое счастье?
— Какое счастье? — Оля обвела рукой комнату, указывая на бардак, на Толика в трусах, на окурки. — Это теперь твое эксклюзивное счастье. Владей безраздельно. Сертификат качества прилагается.
Оля встала и бодро направилась к шкафу. Дверцы скрипнули. Внутри царил хаос — её вещи были сдвинуты в угол, а на полках уже воцарились леопардовые кофточки Людмилы.
— Я сейчас только документы заберу, паспорт и диплом. Остальное — гори оно огнем. Мешки в коридоре — это отлично, Толя, спасибо, что упаковал. Реально сэкономил мне время. Я боялась, придется возиться полдня.
Она открыла ящик, достала папку с документами и сунула её в свою сумку.
— Кстати, Толя, — бросила она через плечо, не переставая проверять содержимое папки. — А ты Люде сказал про завтрашний день?
Толик побледнел мгновенно. Краска схлынула с его лица, оставив серовато-зеленый оттенок.
— Про какой день? — его голос прозвучал как писк резиновой игрушки, на которую наступили ногой.
— Про завтрашний. Про восемь ноль-ноль утра, — Оля повернулась к ним, держа в руках шкатулку с украшениями.
Людмила перевела подозрительный взгляд с Оли на Толика. Её женская интуиция забила тревогу.
— Толик, о чем она говорит? Что завтра будет?
— Да так… ничего особенного… Ерунда! Оля, прекрати немедленно! — Толик сделал шаг вперед, пытаясь остановить жену, но наткнулся на её спокойный, оценивающий взгляд, и замер.
— Нет уж, почему прекрати? У вас же любовь. Доверие. Фундамент отношений! Люда должна знать, на что подписывается, вступая в права владения этим… активом.
Оля захлопнула сумку. Щелчок замка прозвучал в комнате как выстрел стартового пистолета. Она выпрямилась, поправила воротник пальто и посмотрела на настенные часы, которые, к счастью, не тикали, а двигались бесшумно.
— Люда, слушай внимательно, — заговорила Оля тоном, которым зачитывают приговор без права обжалования. — Толик, в своей природной скромности, забыл упомянуть одну маленькую, но существенную деталь. Завтра, ровно в восемь утра, сюда приезжает его мама, Зинаида Петровна.
— И что? — фыркнула Люда, хотя уверенности в её голосе поубавилось. — Подумаешь, свекровь. Подружимся. Я со всеми общий язык нахожу, чай не барышня кисейная.
— О, не сомневаюсь, — кивнула Оля. — Вы обязательно найдете. Особенно когда узнаешь истинную причину её визита. Зинаида Петровна продала свой дом в деревне. С концами. И переезжает сюда жить. Навсегда. В эту самую двухкомнатную квартиру, которая, как ты верно заметила, записана на Толика. А значит — по закону и по совести — это и её дом тоже.
Толик заскулил и закрыл лицо руками, словно ребенок, надеющийся, что если он не видит монстра, то монстр исчезнет.
— У неё три кошки, — безжалостно продолжала Оля, наслаждаясь эффектом. — Старые, вредные и не приученные к лотку. И характер… скажем так, по сравнению с ней надзиратель в колонии покажется доброй феей. Зинаида Петровна считает, что стиральные машинки портят ауру белья, поэтому стирать нужно руками, на доске, с хозяйственным мылом. А женщина обязана вставать в пять утра, чтобы испечь свежие оладьи к завтраку её сыночка. И не дай бог оладьи будут недостаточно пышными.
Людмила начала медленно пятиться от кровати, словно Толик вдруг стал заразным.
— Но это еще не всё, — Оля сделала театральную паузу, удерживая внимание публики. — Главное блюдо в этом меню. Толик ей звонил вчера. Я случайно услышала это сообщение — он, видимо, забыл заблокировать экран и отправил голосовое не в тот чат. Так вот, наш герой наврал маме, что я сбежала. Бросила его, бедного, больного и несчастного. А ты, Людочка…
Оля улыбнулась самой лучезарной, самой ядовитой улыбкой, на которую была способна.
— Ты — его новая домработница. Которая из великого милосердия согласилась ухаживать за ним и за его мамой совершенно бесплатно. За еду и крышу над головой. Зинаида Петровна была в восторге. Она так и сказала в ответном сообщении: «Наконец-то, Толя, ты нашел бабу, которая знает свое место. Будет кому мне ноги растирать по вечерам и банки ставить».
В комнате стало слышно, как на улице проехала машина. Внутри квартиры время остановилось.
У Люды отвисла челюсть. Декольте ночной рубашки уже не казалось таким вызывающим — оно выглядело нелепо, как карнавальный костюм на похоронах. Она медленно, как в замедленной съемке, повернула голову к Толику. В её взгляде читалось обещание медленной и мучительной расправы.
— Ты что, — прошипела она, и голос её напоминал звук закипающего чайника, — маме не сказал, что мы с тобой пара?! Что я — хозяйка в этом доме?!
— Я… я не успел… — залепетал «герой-любовник», вжимаясь в спинку кровати так сильно, что пружины жалобно скрипнули. — Я боялся её расстроить… У неё давление скачет… Людочка, я бы потом объяснил, постепенно…
— Домработница?! — взревела Людмила, и в этом крике слышалась мощь корабельной сирены. — Ноги растирать?! Старой карге?!
Она схватила с тумбочки металлический поднос с засохшей пиццей.
— Ах ты, паразит! Ах ты, слизняк бесхребетный! Я тебе сейчас покажу «бесплатно»!
Эпилог
Оля подхватила свой чемодан, который чудом оказался не разобранным, и сумку с документами. В прихожей она накинула пальто, не глядя в зеркало. Там, среди баррикад из мешков, она нашла свой фикус. Он был тяжелым, земля сыпалась на пол, но это была приятная тяжесть. Тяжесть своей, личной ноши, а не чужого идиотизма.
— Удачи, Людочка! — крикнула она вглубь квартиры, открывая входную дверь. — Зинаида Петровна обожает петь романсы в четыре утра. У неё старческая бессонница. И она ненавидит запах чужих духов, сразу начинает задыхаться. А Толик… Толик без маминой пенсии не выживет, у него зарплата — слезы, да и ту он проедает в буфете. Так что выгнать маму не получится при всем желании. Совет да любовь!
Оля вышла на лестничную площадку. Дверь за ней не захлопнулась — она оставила её приоткрытой, чтобы слышать звуки возмездия. И они не заставили себя ждать.
Из квартиры донесся грохот. Кажется, поднос с пиццей нашел свою цель — глупую голову Толика. Затем послышался звон разбитого стекла — возможно, это полетел в стену графин или любимая кружка свекрови.
— Ты мне жизнь испортил, скотина! — визжала Люда, и в её голосе уже не было прежней спеси.
— Людочка, рыбка, успокойся, это недоразумение! — выл Толик.
Оля вызвала лифт. Пока кабина ехала, она достала телефон. Палец привычно скользнул по экрану. Контакт «Муж» был переименован в «Не брать никогда» и отправлен в черный список. Следом туда же отправился номер свекрови. Оля на секунду задумалась и заблокировала еще и общий чат жильцов дома — хватит с неё новостей из этого террариума.
Лифт мягко звякнул и открыл двери.
Оля вошла в кабину, прижимая к груди горшок с фикусом. В зеркале лифта отразилась женщина: без макияжа, бледная, с темными кругами под глазами, но с удивительно прямой спиной. Спиной, которая больше не болела. Груз, который она тащила десять лет, остался там, на пятом этаже.
— Алло, Наталья Сергеевна? — сказала она в трубку, когда лифт поехал вниз. Голос её звучал твердо. — Это Ольга. Помните, вы предлагали вариант аренды с выкупом в том новом комплексе? Да. Я беру. Прямо сейчас. Деньги на залог у меня есть — я ведь копила, хотела нам с мужем машину обновить, но планы, к счастью, изменились.
Она вышла из подъезда. Осенний воздух был холодным, пронзительным, влажным. Но он пах мокрой листвой, асфальтом и свободой, а не лекарствами и не ложью.
Оля вдохнула полной грудью. Ребра расширились, позвоночник выпрямился, словно внутри расправилась стальная пружина. Больница вылечила ей не только нервы. Она вылечила её от слепоты.
Где-то наверху, на пятом этаже, распахнулось окно. Оттуда с криком вылетела мужская рубашка, спланировав на мокрый газон, а следом за ней — один ботинок.
Оля не обернулась. Она шла к стоянке такси, крепко держа в руках свой фикус. У него был сломан один листик, но корни были целы и сильны. А значит, он обязательно приживется на новом месте.
