— Ключи на стол положите, Кристина, и забудьте дорогу в этот дом, раз вы такая неблагодарная! — голос Антонины Петровны звенел, как надтреснутый колокол, заполняя всё пространство огромной прихожей.
— Бабушка, ты сейчас серьезно? — я замерла с чемоданом в руках, не веря, что этот фарс действительно происходит.
— Вполне серьезно, — она поджала губ, превратив их в узкую белую нить.
— Мама, скажи ей! — я повернулась к матери, которая стояла в углу, вжавшись в вешалку с тяжелыми шубами.
— Кристин, ну зачем ты так… — пролепетала мама, пряча глаза. — Бабушка же как лучше хотела.
— Как лучше? — я почти сорвалась на крик. — Она выкинула мой рабочий монитор! Она назвала мою работу «тыканьем в картинки»!
— Твой монитор гудел и портил ауру этой комнаты, — величественно вставила Антонина Петровна, поправляя на плечах пуховый платок.
— Он стоил сто двадцать тысяч, бабушка! — я чувствовала, как по щекам ползут горячие слезы бессилия.
— Деньги — прах, — отрезала старуха. — А уважение к старшим — вечно. Ты пришла в мой дом.
— Ты сама звала! — напомнила я. — Ты сказала: «Кристиночка, переезжай, квартира будет твоя, я дарственную подпишу».
— Я и подписала, — бабушка победно усмехнулась. — Только ты, видимо, бумаги-то не до конца дочитала, юрист ты наш недоделанный.
— О чем ты? — у меня внутри всё похолодело.
— О том, милая, что это не просто дарственная, — Антонина Петровна медленно присела на антикварный стул. — Это договор ренты с пожизненным содержанием.
— Что? — я посмотрела на маму, но та лишь сильнее вжалась в шубы.
— А то, — продолжала бабушка. — Теперь ты обязана за мной ухаживать, продукты носить, лекарства покупать и, главное, слушаться во всем. А если нет — договор расторгается в один клик.
— Мама, ты знала? — я шагнула к матери.
— Кристиночка, ну это же формальность… — мама наконец подняла взгляд, и в нем была такая тоскливая покорность, что мне стало тошно.
— Квартира в центре, трехкомнатная, потолки четыре метра, — запричитала мама. — Где ты еще такую возьмешь? Потерпи немного, бабушка ведь не вечная.
— Ах, вот как ты заговорила, Оленька? — Антонина Петровна метнула в дочь испепеляющий взгляд.
— Мама, я не то имела в виду! — тут же спохватилась та.
Я смотрела на них двоих и видела свое будущее. Через двадцать лет я буду так же стоять в углу, заискивая перед кем-то ради квадратных метров, пропитываясь запахом нафталина и старых обид.
— Нет, — сказала я тихо, но твердо.
— Что «нет»? — переспросила бабушка, приложив руку к уху.
— Я не буду здесь жить, — я потянула за ручку чемодана.
— Да куда ты пойдешь? — вскрикнула мама. — Ты же все деньги на первый взнос в ипотеку отложила, на аренду сейчас копейки остались!
— Пойду на вокзал, если понадобится, — отрезала я.
— Вернись! — скомандовала Антонина Петровна. — Мы еще не обсудили твоего жениха. Аркадий завтра придет на чай.
— Какой еще Аркадий? — я замерла у двери.
— Сын моей подруги Любочки, — пояснила бабушка. — Серьезный человек, работает в архиве. Не то что твои эти… с бородами и татуировками.
— Бабушка, мне двадцать шесть лет, — я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— И что? — она искренне удивилась. — В двадцать шесть пора уже остепениться и думать о продолжении рода, а не о «дизайне интерфейсов».
— Ты хочешь купить мою жизнь за эти стены? — я обвела рукой лепнину на потолке.
— Я хочу сделать из тебя человека, — наставительно произнесла Антонина Петровна.
— А я хочу быть собой, — я решительно повернула замок.
— Кристина, остановись! — мама бросилась ко мне и вцепилась в рукав куртки.
— Пусти, мам, — я мягко, но уверенно освободила руку.
— Ты совершаешь ошибку всей жизни! — крикнула вслед бабушка. — Слышишь? Ты сгниешь в своих съемных конурах!
Я не ответила. Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим звуком, отсекая прошлое от настоящего.
На улице пахло весной и мокрым асфальтом. Я стояла на тротуаре с огромным чемоданом, в котором была вся моя жизнь — точнее, то, что от нее осталось после «заботы» родственников.
В кармане завибрировал телефон. Звонил Игорь, мой коллега и единственный человек, который знал всю правду об этом «наследстве».
— Крис, ну как ты? — его голос в трубке звучал как спасательный круг.
— Я на улице, Игорь, — я шмыгнула носом, стараясь не расплакаться прямо у подъезда.
— В смысле? — он явно не ожидал такого поворота.
— В прямом. Я ушла. Точнее, меня выставили, когда я отказалась выходить замуж за архивариуса Аркадия, — я нервно хихикнула.
— Подожди, ты серьезно? — Игорь помолчал. — Где ты сейчас?
— Возле сталинки, на Садовой, — ответила я, озираясь по сторонам.
— Стой там, никуда не уходи, я сейчас приеду, — скомандовал он.
Через пятнадцать минут старая «Мазда» Игоря затормозила у тротуара. Он выскочил из машины, подхватил мой чемодан и закинул его в багажник.
— Ты сумасшедшая, — сказал он, открывая мне дверцу. — Но я тобой горжусь.
— Правда? — я посмотрела на него сквозь пелену слез.
— Абсолютно, — кивнул он. — Моя квартира, конечно, не сталинка в центре, и потолки там пониже, но мониторы выкидывать никто не будет. Обещаю.
— Спасибо, Игорь, — я пристегнула ремень.
— Куда поедем? — спросил он, выруливая в поток машин.
— Давай сначала в торговый центр, — я вытерла глаза. — Мне нужно купить новый графический планшет. Старый бабушка «случайно» залила святой водой.
Игорь расхохотался, и мне вдруг стало так легко, будто я сбросила с плеч не пуховый платок Антонины Петровны, а многотонную бетонную плиту.
Вечером, когда мы уже пили чай в маленькой, но светлой квартире Игоря, мой телефон снова ожил. Экран светился именем «Мама».
— Не бери, — посоветовал Игорь, глядя на меня.
— Надо закончить этот разговор, — я вздохнула и нажала на «принять».
— Кристина! — голос матери был сорван от плача. — Бабушке плохо! У нее давление подскочило, скорую вызывали!
— Мам, я не врач, — спокойно ответила я. — Врачи приехали?
— Приехали, — всхлипнула она. — Сказали, на нервной почве. Она требует, чтобы ты вернулась и просила прощения.
— Скажи ей, что я ее прощаю, — произнесла я. — За монитор, за святую воду и за Аркадия. Но я не вернусь.
— Как ты можешь быть такой жестокой? — мама зашлась в новом приступе рыданий.
— Мама, жестокость — это заставлять человека жить чужой жизнью ради квартиры, — я почувствовала, что мой голос больше не дрожит.
— Ты же останешься ни с чем! — выкрикнула мать.
— Я останусь с собой, — ответила я. — А это гораздо больше, чем три комнаты с видом на проспект.
— Кристина, одумайся… — начала она снова, но я уже нажала на отбой.
— Жестко, — заметил Игорь, ставя передо мной кружку с горячим чаем.
— Зато честно, — я сделала глоток. — Знаешь, я только сейчас поняла, почему она так вцепилась в эту квартиру.
— Почему? — полюбопытствовал он.
— Потому что, кроме этих стен, у нее ничего нет, — я посмотрела в окно на огни ночного города. — Ни друзей, ни любви, ни интересов. Только власть над теми, кто слабее.
— Ты не слабее, — Игорь улыбнулся и сел рядом.
— Теперь — да, — кивнула я.
Прошла неделя. Я потихоньку обустраивалась на новом месте. Игорь выделил мне угол в своей гостиной под рабочий кабинет, и я с головой ушла в новый проект. Жизнь входила в привычную колею, но тень сталинки всё еще преследовала меня.
В пятницу в дверь позвонили. На пороге стоял… Аркадий. Тот самый «сын подруги Любочки». В очках, с аккуратным пробором и букетом гвоздик, завернутых в целлофан.
— Кристина? — он робко заглянул в квартиру.
— Аркадий? — я оторопела. — Как вы меня нашли?
— Антонина Петровна дала адрес… — он замялся. — Сказала, что вы временно съехали к знакомым и ждете моего визита.
Я едва не расхохоталась. Бабушка не сдавалась. Она даже адрес Игоря как-то умудрилась разузнать.
— Аркадий, послушайте меня внимательно, — я вышла в подъезд, прикрыв дверь. — Я не жду вашего визита. И замуж я за вас не пойду.
— Но мама сказала… — он растерянно теребил гвоздики.
— Ваша мама и моя бабушка живут в прошлом веке, — перебила я его. — Вы сами-то хотите этого брака?
Аркадий посмотрел на гвоздики, потом на меня. В его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание.
— Если честно, — прошептал он, — я мечтал уехать в Питер и заниматься реставрацией мебели, а не в архиве сидеть. Но мама говорит, что в Москве перспективы…
— Аркадий, бегите, — искренне посоветовала я. — Бегите в Питер, пока они не женили вас на ком-то еще более покладистом, чем я.
Он посмотрел на меня с восхищением.
— Вы смелая, — сказал он. — Я, наверное, так не смогу.
— Сможете, — я подмигнула ему. — Главное — сделать первый шаг. И выкинуть гвоздики, они ужасны.
Аркадий неуверенно улыбнулся, кивнул и быстро пошел вниз по лестнице. Гвоздики он так и оставил на подоконнике.
Я вернулась в квартиру, где Игорь вовсю гремел сковородками.
— Кто там был? — спросил он, не оборачиваясь.
— Призрак из прошлого, — ответила я, обнимая его сзади. — Больше не придет.
Вечером я зашла на сайт объявлений и начала искать съемное жилье. Я понимала, что долго стеснять Игоря нельзя, да и мне нужно было свое пространство.
— Ты что делаешь? — спросил он, заглядывая в мой ноутбук.
— Ищу квартиру, — ответила я. — Пора начинать самостоятельную жизнь. По-настоящему.
— Кристин, — он серьезно посмотрел на меня. — А может, не надо искать?
— В смысле? — я удивленно подняла брови.
— Давай снимем что-то побольше вместе? — предложил он. — Вскладчину. Ты же теперь свободная женщина с хорошим доходом.
Я посмотрела на него и улыбнулась. Это было совсем не похоже на предложение Антонины Петровны. В этом не было капкана, не было условий и мелкого шрифта в договоре.
— Давай, — согласилась я. — Только чур, рабочий кабинет выбираю я.
— Договорились, — Игорь притянул меня к себе.
Прошел месяц. Мы сняли уютную «двушку» в тихом районе. Там не было потолков по четыре метра и лепнины, зато на подоконниках стояли мои любимые суккуленты, а на стене висел огромный монитор — мой новый рабочий инструмент.
Бабушка больше не звонила. Мама иногда присылала сообщения о том, что «Антонина Петровна вписала в договор ренты какую-то дальнюю родственницу из Самары». Я читала эти сообщения с легкой грустью, но без капли сожаления.
— Ты знаешь, — сказала я Игорю однажды вечером, когда мы сидели на балконе. — Я ведь действительно могла бы сейчас жить в той сталинке. Быть «хозяйкой» центра Москвы.
— Жалеешь? — он внимательно посмотрел на меня.
— Ни секунды, — я покачала головой. — Там за каждым углом пряталось чужое «надо». А здесь — только мое «хочу».
— И что ты хочешь сейчас? — спросил он.
— Хочу заказать пиццу, включить какой-нибудь дурацкий сериал и не думать о том, что это портит чью-то ауру, — рассмеялась я.
Я поняла одну важную вещь: наследство — это не стены. Это то, что внутри тебя. Твои таланты, твоя смелость, твое право говорить «нет» даже самым близким людям, если они пытаются тебя сломать.
Квартира в Самаре или в центре Москвы — это просто кирпичи. А жизнь — она здесь и сейчас, в маленькой съемной «двушке», где тебя любят не за то, что ты носишь продукты, а за то, какая ты есть.
Иногда я проезжаю мимо того дома на Садовой. Массивные окна сталинки смотрят на мир холодно и отстраненно. Говорят, та родственница из Самары уже вовсю воюет с бабушкой за право открывать форточку.
Я лишь прибавляю газу. У меня впереди — целый мир, свободный от нафталина и старых капканов. И этот мир принадлежит только мне.
А как вы считаете, стоит ли терпеть унижения и тотальный контроль ради дорогой квартиры в центре, или свобода всё-таки важнее любых квадратных метров?
