— Ты же знаешь, что у Маринки сроки поджимают, ей сейчас нервничать категорически нельзя, — начал Слава, старательно ковыряя вилкой в остатках жареной картошки. Он не смотрел жене в глаза, всё его внимание было приковано к узору на тарелке, словно там был начертан ответ на все мировые вопросы.
Лена медленно отложила нож, аккуратно вытерла уголки губ салфеткой и только после этого перевела взгляд на мужа. Этот тон она знала прекрасно. Такой вкрадчивый, с нотками вселенской скорби и заботы, голос появлялся у Славы ровно в те моменты, когда ему что-то было нужно. Причем не просто «подай соль», а что-то, требующее от Лены серьезных вложений — временных, финансовых или, как сейчас чувствовалось, имущественных. Ужин, который начинался вполне мирно, вдруг приобрел отчетливый привкус надвигающейся проблемы.
— И к чему ты это ведешь, Слав? — спросила она ровно, наблюдая, как муж отправляет в рот очередной кусок, даже не чувствуя вкуса. — Твоя сестра беременна, это прекрасно. Мы её поздравили, подарок отправили. От меня-то сейчас что требуется? Курсы дыхания с ней проходить?
Слава наконец поднял голову. На его лице было написано выражение мученика, который вынужден объяснять очевидные вещи человеку с каменным сердцем. Он отодвинул тарелку и сцепил руки в замок на столешнице.
— Причем тут курсы, Лен? Ты же понимаешь, где она живет. В их поселке из медицины только зеленка и подорожник. А у неё, между прочим, анализы не очень. Врач сказала, нужно наблюдение у нормальных специалистов. В Москве. А чтобы встать на учет в нормальную женскую консультацию, нужна регистрация. Местная. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Лена, не меняя позы. — В Москве действительно медицина лучше. Но у Маринки есть муж, Коля, кажется? У Коли есть родители. У твоих родителей есть дом. Почему бы не решать вопросы через них?
— Коля сам прописан в общаге, что он может сделать? — Слава раздраженно дернул плечом, словно упоминание зятя вызывало у него зубную боль. — А родители… Ну ты сравнила тоже. Везти беременную бабу за сто километров по ухабам каждый раз, когда ей нужно мочу сдать? Ты хочешь, чтобы она в машине родила? Или, не дай бог, выкидыш случился от тряски?
Он специально сгущал краски. Лена видела, как он пытается нащупать её болевую точку, надавить на женскую солидарность, на страх перед чужой бедой. Но вместо сочувствия внутри у неё поднималась холодная, колючая волна раздражения. Она слишком хорошо знала семейство мужа. Там простота граничила с наглостью настолько тесно, что границы уже давно стерлись.
— Слав, давай без драматизма, — Лена взяла чашку с чаем, но пить не стала, просто грела руки. — Ты сейчас предлагаешь мне зарегистрировать Марину у себя? В моей квартире?
— Временно! — быстро добавил Слава, подавшись вперед. Его глаза заблестели, почуяв, что разговор перешел в практическую плоскость. — Лен, ну всего на год. Или даже меньше, пока не родит и немного не оклемается. Это же просто бумажка, формальность. Тебе это ничего не стоит. Зато человек получит нормальное обслуживание, рожать будет в человеческих условиях, а не в сарае с тараканами.
Лена усмехнулась. «Просто бумажка». Как часто люди обесценивают документы, когда речь идет о чужой собственности. Она обвела взглядом свою кухню. Каждый сантиметр здесь был оплачен её трудом, её ипотекой, которую она закрыла ещё до брака, отказывая себе в отпусках и лишней паре туфель. И теперь ей предлагали пустить сюда постороннего человека под предлогом благотворительности.
— Временная регистрация дает право проживания, Слава, — сухо напомнила она. — Это не просто штампик для поликлиники. Если я её регистрирую, она имеет полное законное право прийти сюда с чемоданом и сказать: «Здрасьте, я тут поживу». А учитывая, что ей нужно «наблюдение», ездить из своего поселка она явно не будет. Значит, план именно такой: она заселяется к нам.
Слава покраснел. Пятна гнева поползли по его шее вверх, к ушам. Он явно не ожидал, что Лена так быстро раскусит эту нехитрую схему. Он-то рассчитывал на долгую прелюдию о гуманизме.
— Ну и что? — выпалил он, перестав притворяться кротким просителем. — Ну поживет пару месяцев, у нас что, места мало? Двушка, в конце концов. Одна комната почти пустует. Мы же семья, Лен! Родная кровь! Неужели тебе жалко угла для беременной женщины? Ты же сама женщина, как ты можешь быть такой черствой?
— Мне не жалко угла, Слава. Мне жалко своего спокойствия, — Лена поставила чашку на стол с чуть большим усилием, чем требовалось. Звук удара керамики о дерево прозвучал как выстрел. — Я выходила замуж за тебя, а не за твоих родственников. Я работаю, устаю, прихожу домой отдыхать. А ты хочешь превратить мой дом в филиал роддома и общежития одновременно. Марина дама шумная, бесцеремонная. Я не хочу находить чужие волосы в своей ванной и слушать бесконечные разговоры по телефону на своей кухне.
— Ты сейчас ведешь себя как эгоистка, — процедил Слава, глядя на неё исподлобья. — Думаешь только о своем комфорте. А там, между прочим, живой человек. Ребенок будущий. Мой племянник! Тебе плевать, что ли?
— Мне не плевать на свои права, — отрезала Лена. — Существуют платные клиники. Если вы так заботитесь о здоровье Марины, скиньтесь с родителями, с Колей, и оплатите ей контракт на ведение беременности в Москве. Пусть приезжает на приемы, живет в гостинице или снимает комнату. Вариантов масса. Но вы почему-то выбрали самый бесплатный для вас и самый неудобный для меня.
Слава резко встал из-за стола. Стул с противным скрежетом проехал по ламинату. Он прошелся по кухне, нервно потирая затылок, словно пытался сдержать рвущиеся наружу слова. Его план «мягкого захода» провалился с треском, и теперь ему приходилось импровизировать, а в импровизации Слава никогда не был силен. Он привык, что Лена обычно уступала в мелочах, но сейчас она уперлась как скала.
— Дело не в деньгах, — буркнул он, остановившись у окна и глядя в темный двор. — Дело в отношении. Ты всем своим видом показываешь, что моя родня для тебя — второй сорт. Мусор, который нельзя пускать на твой драгоценный паркет.
— Твоя родня имеет свое жилье, Слава. И своих мужей. Почему проблемы Марины должна решать я? Только потому, что у меня есть квадратные метры в Москве? — Лена говорила спокойно, но внутри у неё всё звенело от напряжения. Она чувствовала, что это только начало. Слава не отступит так просто, ему явно уже дали задание «дожать» жену.
— Потому что мы одна семья! — рявкнул он, резко разворачиваясь. — Или у нас семья только когда тебе удобно? Когда надо полку прибить или машину твою в сервис отогнать — так я нужен. А как мне помощь потребовалась — так сразу «моя квартира», «мои правила»?
— А, то есть это теперь бартер? — Лена прищурилась. — Ты мне полку, я тебе — прописку для сестры? Неравноценный обмен, не находишь? И давай называть вещи своими именами. Тебе помощь не требуется. Помощь требуется Марине, которая пальцем о палец не ударила, чтобы обеспечить себе комфорт, а теперь хочет въехать в рай на чужом горбу.
Воздух на кухне стал густым и вязким. Слава смотрел на жену так, будто впервые её видел. В его взгляде читалось не только раздражение, но и какая-то злая решимость. Он понял, что по-хорошему не получится. И Лена тоже это поняла. Время дипломатии закончилось, даже не успев толком начаться.
Слава снова заходил по кухне, как тигр в слишком тесной клетке. Его шаги отдавались глухим стуком в голове Лены, но она не подавала виду, продолжая рассматривать остывший чай, на поверхности которого уже образовалась тонкая, неприятная пленка. Она чувствовала, что муж сейчас лихорадочно перебирает в уме варианты: от жалости они уже перешли к обвинениям, и теперь, судя по тяжелому дыханию, на очереди была тяжелая артиллерия — манипуляция будущим материнством.
— Ты просто не понимаешь, — наконец выдавил он, остановившись напротив и опираясь руками о спинку стула так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Ты не была в её положении. У женщины в это время гормоны, страхи. Ей нужна поддержка, уверенность, что завтра она не окажется на улице с грудничком на руках, если вдруг что-то пойдет не так. А ты… Ты судишь со своей колокольни сухой карьеристки.
Лена медленно подняла глаза. В этом «сухая карьеристка» было столько яда, что им можно было бы отравить колодец.
— Уверенность, говоришь? — переспросила она тихо. — Уверенность в чем, Слава? В том, что она сможет закрепиться в Москве? Ты ведь не просто так завел этот разговор именно сейчас, когда у неё уже заметен живот.
В голове у Лены вдруг, как в тетрисе, сложились последние детали. Пазл сошелся с оглушительной ясностью. Навязчивые звонки свекрови последнюю неделю, странные вопросы Марины о том, какая у Лены поликлиника по району, и этот внезапный приступ братской любви у Славы. Дело было вовсе не в плохих анализах и не в деревенских врачах.
— Причем тут Москва? — Слава отвел глаза, и это движение выдало его с головой. — Я тебе про здоровье говорю, про безопасность племянника!
— Хватит, — Лена встала. Стул не скрипнул, она поднялась плавно, но в этом движении было столько решимости, что Слава невольно отшатнулся. — Прекрати держать меня за идиотку. Я прекрасно знаю законы, Слава. И твоя сестра, видимо, тоже их отлично изучила, пока сидела в своем поселке.
Она сделала шаг к мужу, заставляя его смотреть ей прямо в лицо.
— Я не буду прописывать в своей квартире твою сестру, Слава! Она беременная, и если она родит, будучи прописанной тут, то и её ребёнок автоматически будет прописан тут! А мне этого не надо! Так что пусть ищет себе других простофиль, которые попадутся на её уловку! — отчеканила Лена каждое слово, наблюдая, как меняется лицо мужа.
Сначала на нем отразилось удивление — он не ожидал, что жена настолько глубоко копает. Затем пришло осознание провала, а следом — чистая, незамутненная злость человека, которого поймали за руку в чужом кармане.
— Ах, вот ты как заговорила… — протянул он, и голос его стал низким, угрожающим. — Уловка, значит? Простофили? То есть моя семья для тебя — это аферисты? Ты хоть слышишь себя, Лена? Мы говорим о ребенке! О младенце! Тебе жалко штампа для младенца? Ты боишься, что он у тебя метры откусит?
— Да, боюсь, — честно ответила Лена, не отводя взгляда. — И имею на это полное право. Потому что, как только ребенок будет здесь зарегистрирован, выписать его «в никуда» будет невозможно до его совершеннолетия. И Марина, как мать несовершеннолетнего, прописанного по этому адресу, получит железное основание проживать здесь вместе с ним. И никакая полиция, никакой суд её не выселит. Ты это прекрасно знал. И она знала. Вы хотели поставить меня перед фактом.
Слава дернулся, словно хотел ударить кулаком по стене, но сдержался. Его лицо пошло красными пятнами.
— Ты параноик, — выплюнул он. — Ты везде видишь врагов. Марина не собиралась здесь жить вечно! Ей нужно только родить по-человечески!
— Если бы ей нужно было только родить, вы бы согласились на мой вариант с платной клиникой, — парировала Лена. — Но вам нужна именно прописка. Бесплатная, вечная, московская прописка, которая открывает двери к пособиям, садикам и школам. И всё это — за мой счет, за счет моей квартиры, которую я, напомню тебе, купила за пять лет до того, как мы с тобой познакомились.
— Ты опять тычешь мне своей квартирой! — заорал Слава, сорвавшись на крик. — «Моя квартира», «мой дом», «мои метры»! Да тошнит уже от твоего жлобства! Мы женаты три года! Три года я вкладываю сюда деньги, силы, душу! Я тут обои клеил, я плинтуса менял! А теперь выясняется, что я тут никто и звать меня никак, и даже сестру родную привести не могу?
Лена смотрела на него с холодной брезгливостью. Вот оно. Суть претензий вылезла наружу. Оказывается, замена плинтусов дает право распоряжаться недвижимостью.
— Ты жил здесь три года, Слава, не платя за аренду, — напомнила она ледяным тоном. — Ты клеил обои для себя, чтобы тебе было приятно смотреть на стены. Это не делает тебя собственником. И уж тем более это не дает тебе права заселять сюда свой табор. Я не благотворительный фонд и не общежитие для родственников из провинции.
— Табор… — Слава задохнулся от возмущения. — Ты назвала мою семью табором? Ну ты и тварь, Лена. Я думал, ты нормальная баба, а ты… Ты просто зажралась в своей Москве. Сидишь на своих метрах, как собака на сене. Ни себе, ни людям.
— Почему же «ни себе»? — удивилась Лена. — Мне-то как раз очень даже комфортно. Было. Пока ты не решил, что моя собственность — это общественное достояние твоего клана.
Она подошла к окну и демонстративно отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Но Слава не собирался уступать. Он чувствовал, что его план рушится, что обещанное сестре и родителям «теплое местечко» ускользает из рук, и это приводило его в бешенство. Он уже похвастался матери, что «решил вопрос», он уже был героем в их глазах. А теперь ему придется признаться, что он — никто в собственном доме.
— Ты пожалеешь об этом, — прошипел он ей в спину. — Ты думаешь, ты самая умная? Думаешь, я это проглочу? Марина приедет. И она будет здесь жить. Потому что я так сказал. Я мужик в этом доме, или кто?
Лена резко обернулась. В её глазах не было страха, только усталость и презрение.
— Если ты мужик, Слава, то иди и заработай на квартиру для своей сестры. Сними ей жилье. Купи. Сделай хоть что-нибудь сам, а не за счет жены. А командовать будешь там, где ты хозяин. Здесь хозяйка — я.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и плотные, как булыжники. Слава замер с открытым ртом, не найдя, что ответить на этот простой и убийственный аргумент. Его мужское самолюбие было растоптано, но не силой или криком, а простой логикой и фактом владения ключами. И это бесило его больше всего. Он понял, что проиграл этот раунд, но война в его голове только начиналась. И методы, которые он собирался использовать дальше, уже не имели ничего общего с семейной дипломатией.
Телефон на столе коротко звякнул, разрезая густую тишину кухни, словно скальпелем. Экран засветился, явив миру короткое сообщение, и Слава, бросив на него беглый взгляд, изменился в лице. Красные пятна на шее побледнели, сменившись серой, землистой бледностью. Он схватил смартфон так резко, будто тот был раскаленным углем, и, прочитав текст, медленно поднял на жену глаза, полные уже не просто злости, а отчаяния загнанного зверя.
— Это Марина, — глухо произнес он. — Спрашивает, во сколько завтра подъезжать в МФЦ. Она уже взяла билеты на утренний поезд.
Лена замерла. Внутри неё словно провернулся ледяной нож. Она смотрела на мужа и видела, как с него слезают последние остатки порядочности, обнажая трусливое нутро.
— Ты уже пообещал ей, — утвердительно сказала Лена. Это был не вопрос. — Ты пообещал ей регистрацию, даже не спросив меня. Ты поставил меня перед фактом, рассчитывая, что я, как послушная дурочка, побегу исполнять твои хотелки, чтобы не расстраивать «любимого мужа».
Слава швырнул телефон на стол. Гаджет проскользил по гладкой поверхности и ударился о сахарницу.
— Да, пообещал! — крикнул он, и в его голосе прорезались истеричные нотки. — А что мне было делать? Сказать сестре, что моя жена — бездушная стерва, которая удавится за квадратный метр? Я мужчина, Лена! Я дал слово! Мое слово в семье что-то значит! Отец знает, мать знает, все знают, что Марина едет к нам. Как я теперь буду выглядеть в их глазах? Как подкаблучник, который в собственном доме права голоса не имеет?
— В собственном доме ты имеешь право голоса, Слава. А здесь ты — гость, который забыл правила приличия, — Лена говорила тихо, но каждое её слово падало тяжело и весомо. — Ты распорядился моим имуществом за моей спиной. Это называется предательство. Ты не просто хотел помочь сестре, ты хотел самоутвердиться за мой счет. Показать родне, какой ты крутой «москвич», какой ты хозяин жизни. А платить за этот банкет должна я. Своим комфортом, своими рисками, своей собственностью.
— Какими рисками?! — взревел Слава, вскакивая и начиная мерить шагами кухню. Пространство казалось ему слишком тесным, стены давили. — Ты опять за своё! Тебе русским языком говорят: это моя сестра! Она не чужой человек! Что с тобой не так? Почему ты такая гнилая внутри? Я думал, мы строим семью, общее будущее, а ты живешь как бухгалтер — дебет, кредит, моё, твоё. Ты не способна на нормальные человеческие чувства!
Лена смотрела на него и с ужасом понимала, что этот человек — чужой. Три года брака, совместные отпуска, ужины, планы — всё это было лишь декорацией. Настоящий Слава был здесь, сейчас: агрессивный, инфантильный манипулятор, готовый перешагнуть через неё ради одобрения своей мамочки.
— Человеческие чувства, Слава, заканчиваются там, где начинается наглость, — холодно ответила она. — Твоя сестра едет сюда не лечиться. Она едет оккупировать территорию. И ты — её троянский конь. Ты говоришь, что дал слово? Отлично. Вот и держи ответ за свое слово. Снимай ей квартиру. Оплачивай гостиницу. Вези к себе на работу, пусть спит у тебя в офисе на диване. Решай проблему сам, как тот самый «мужчина», которым ты себя называешь. Но порог этой квартиры она не переступит.
Слава остановился напротив неё. Его лицо исказила гримаса ненависти. Он понял, что манипуляции «на жалость» и «на совесть» не сработали, и перешел к прямым угрозам.
— Значит так, — он навис над столом, буравя жену тяжелым взглядом. — Если ты завтра не идешь в МФЦ, можешь считать, что у тебя больше нет мужа. Я не собираюсь жить с женщиной, которая плюет на мою семью. Ты сейчас делаешь выбор, Лена. Либо ты поступаешь как нормальная жена и помогаешь моим родным, либо ты остаешься одна со своими драгоценными стенами. И поверь мне, ты сдохнешь тут от тоски в своей идеальной, чистой квартире. Кому ты нужна будешь, такая правильная и жадная?
Лена почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой ком. Он угрожал ей разводом. Он шантажировал её своим присутствием в её жизни, будучи уверенным, что она испугается. Что статус «замужней женщины» для неё важнее самоуважения.
— Ты сейчас ставишь мне ультиматум? — уточнила она, и в её голосе зазвучала сталь. — Ты серьезно думаешь, что я выберу жизнь с нахлебниками и твои вечные претензии вместо спокойствия?
— Я думаю, что ты должна знать свое место! — рявкнул Слава. — Женщина должна быть гибкой, должна сглаживать углы, а не устраивать войну на ровном месте. Марина приедет завтра утром. Я встречу её на вокзале и привезу сюда. И ты пропишешь её. И ребенка потом пропишешь. Потому что так надо. Потому что я так решил. А если тебе что-то не нравится — засунь свое мнение куда подальше. Я здесь живу, я здесь прописан, и я имею право приводить гостей. Гости могут находиться здесь до одиннадцати вечера. А если она задержится — не выгонишь же ты беременную на ночь глядя?
Лена усмехнулась. План был прост и циничен: взять измором. Заселить явочным порядком, создать невыносимые условия, продавить силой.
— Ты ошибаешься, Слава. Ты прописан здесь постоянно, да. Но права вселять третьих лиц без согласия собственника у тебя нет. Ни днем, ни ночью, ни на минуту. И если ты притащишь сюда Марину, я даже дверь не открою.
— Ты не посмеешь, — прошипел Слава, сжимая кулаки. — Ты не посмеешь унизить меня перед сестрой.
— Ты сам себя унизил, когда пообещал то, что тебе не принадлежит, — отрезала Лена. — Ты вор, Слава. Ты пытаешься украсть у меня мое право распоряжаться моей жизнью. Ты в сговоре с ними против меня. Ты, мой муж, который должен защищать мои интересы, стоишь тут и брызжешь слюной, требуя, чтобы я пустила в дом паразитов.
— Заткнись! — заорал он, ударив ладонью по столу. — Не смей называть мою сестру паразитом! Ты, бездетная эгоистка! Может, ты просто завидуешь? Завидуешь, что Марина смогла, что у неё будет ребенок, а у тебя только работа и ипотека в прошлом? Да ты просто ущербная!
Это был удар ниже пояса. Слава знал, куда бить. Он знал, что они пока не планировали детей, но Лена хотела их в будущем. Он специально искажал факты, чтобы сделать ей больнее. Но вместо боли Лена почувствовала внезапную, кристальную ясность. Последняя нить, связывающая их, лопнула с сухим треском. Перед ней стоял враг. Опасный, наглый, глупый враг, которого нужно было нейтрализовать. Немедленно.
Слова про «ущербную» повисли в душном воздухе кухни, словно тяжелый смог. Лена смотрела на мужа, и странное дело: вместо боли или обиды она почувствовала невероятную легкость. Словно долгое время она несла на плечах тяжелый мешок с гнилой картошкой, боясь его уронить, а сейчас веревка лопнула, и груз с грохотом рухнул на землю. Все сомнения, все попытки найти компромисс, все мысли о том, как сохранить брак, исчезли в ту же секунду. Перед ней стоял не муж, не близкий человек, а чужой, неприятный мужчина с красным лицом и бегающими глазками, который только что собственноручно подписал приговор своей комфортной жизни.
Лена молча развернулась и вышла из кухни. Слава, ожидавший истерики, слез или оправданий, растерянно моргнул. Он был уверен, что его последний аргумент раздавит жену, заставит её почувствовать себя виноватой и неполноценной, а значит — управляемой. Её спокойствие выбило у него почву из-под ног.
— Ты куда пошла? — крикнул он ей вслед, но в голосе уже не было прежней уверенности, только плохо скрываемая тревога. — Я с тобой разговариваю! Мы не закончили!
Лена не ответила. Она прошла в спальню, открыла верхнюю створку шкафа-купе и достала с антресоли большую спортивную сумку, с которой Слава когда-то переехал к ней. Сумка покрылась слоем пыли — она лежала там без дела три года. Лена смахнула пыль ладонью, расстегнула молнию с резким, жужжащим звуком и бросила сумку на кровать.
Слава появился в дверном проеме. Увидев открытый шкаф и свою сумку, он застыл. На его лице отразилась целая гамма эмоций: от недоумения до животного страха. Он понял, что перегнул палку, но его гордость не позволяла признать это сразу.
— Это что за цирк? — спросил он, пытаясь вернуть себе господствующий тон, но вышло жалко. — Ты что, пугать меня вздумала? Спектакль устраиваешь?
— Никакого спектакля, Слава, — ровным голосом ответила Лена, открывая ящик с его бельем. Она зачерпнула стопку носков и трусов и небрежно кинула их в недра сумки. — Ты же сам сказал: ты мужик, ты принимаешь решения. Ты решил привести сюда сестру вопреки моему желанию. А я, как хозяйка квартиры, решила, что мне это не подходит. Вместе эти два решения существовать не могут. Значит, кому-то придется уйти. И поскольку квартира моя, уходишь ты.
— Ты ненормальная… — прошептал Слава, наблюдая, как его футболки летят следом за бельем. — Ты из-за какой-то прописки готова разрушить семью? Из-за штампа в паспорте выгоняешь мужа на улицу?
— Я выгоняю не мужа, — Лена остановилась на секунду, держа в руках его любимый джемпер. — Я выгоняю наглеца, который считает меня ресурсом для своей родни. Семью разрушила не я, Слава. Её разрушил ты, когда решил, что твои обещания сестре важнее моего мнения. Ты поставил меня перед фактом, ты меня оскорбил, ты попытался меня прогнуть. Семьи здесь больше нет. Здесь есть только я и квартирант, который перестал соблюдать правила общежития.
Слава шагнул к ней, хватая за руку, чтобы остановить этот конвейер по упаковке его вещей. Его ладонь была влажной и горячей.
— Прекрати! — рявкнул он. — Положи вещи на место! Я никуда не пойду! Ты не имеешь права меня выгонять, мы в браке! Я здесь прописан!
Лена стряхнула его руку с брезгливостью, словно это была грязная тряпка. Она посмотрела ему прямо в глаза — холодным, тяжелым взглядом, от которого Славе стало по-настоящему жутко.
— Ты прописан, но права собственности у тебя нет, — четко, как на суде, произнесла она. — Завтра я подам на развод и выпишу тебя как бывшего члена семьи. Это займет время, но итог будет один. А сейчас ты соберешь свои манатки и уйдешь сам. Добровольно. Потому что если ты останешься, я сделаю твою жизнь здесь невыносимой. Я сменю замки, когда ты уйдешь на работу. Я выставлю твои вещи на лестничную клетку. Я не буду готовить, стирать и разговаривать с тобой. Ты хочешь войны? Ты её получишь. Но ты проиграешь, Слава, потому что ты на моей территории.
Слава отшатнулся. Он впервые видел жену такой. Всегда мягкая, уступчивая Лена превратилась в бетонную стену, о которую он только что разбил лоб. Он лихорадочно соображал. Идти ему было некуда, кроме как к родителям в область или проситься к друзьям на коврик. Перспектива ночевать на вокзале маячила вполне реально.
— Ну хорошо, — он поднял руки в примирительном жесте, резко меняя тактику. — Ладно. Я погорячился. Извини. Давай успокоимся. Черт с ней, с пропиской. Я позвоню Марине, скажу, чтобы не приезжала. Скажу, что не получилось. Всё, довольна? Давай просто забудем этот разговор.
Лена усмехнулась. Это было так предсказуемо. Трусость и желание сохранить комфорт перевесили его хваленую «братскую любовь».
— Поздно, Слава, — она бросила джемпер в сумку и принялась за джинсы. — Поезд ушел, и Марина на нем, кстати, уже едет. Ты можешь встретить её завтра утром. Вместе и поедете к маме. Или снимете квартиру — ты же мужчина, ты решишь этот вопрос.
— Ты серьезно? — его голос дрогнул. — Ты выгоняешь меня, даже когда я согласился на твои условия?
— Дело уже не в условиях. Дело в том, что я тебя больше не уважаю. А жить с человеком, которого презираешь, я не буду. Ты показал своё истинное лицо. Ты готов был продавить меня, унизить, шантажировать разводом, лишь бы угодить сестре. А как только запахло жареным, ты тут же сдал её, лишь бы остаться в тепле. Ты предатель по натуре, Слава. Сегодня ты предал меня ради них, завтра предашь их ради кого-то еще. Мне такой человек рядом не нужен.
Слава стоял, тяжело дыша. Он понял, что это конец. Окончательный и бесповоротный. Его уютный мир рухнул из-за его собственной жадности и глупости. Злость снова захлестнула его, но теперь это была злость бессилия. Он резко дернул сумку на себя, так, что молния жалобно скрипнула.
— Да пошла ты, — выплюнул он, беспорядочно запихивая оставшиеся вещи. — Подавись ты своей квартирой! Сиди тут одна, считай свои квадратные метры! Думаешь, ты найдешь кого-то лучше? Да кому ты нужна, сухая, расчетливая баба!
— Уж точно не альфонсам, — парировала Лена, наблюдая за его суетой со спокойствием сфинкса. — Не забудь зарядку от телефона. Маме позвонить придется, обрадовать, что сыночек возвращается в родное гнездо.
Слава метался по комнате, хватая гаджеты, документы, какую-то мелочевку. Он пытался сохранить лицо, хлопал ящиками, бормотал проклятия, но выглядело это как бегство крысы с тонущего корабля. Лена не помогала и не мешала. Она просто стояла и смотрела, как её квартира очищается от присутствия постороннего.
Через десять минут он стоял в прихожей, одетый, с раздутой сумкой в руке. Лицо его было перекошено от ненависти.
— Ключи, — коротко потребовала Лена, протянув ладонь.
Слава достал связку из кармана и с силой швырнул её на пол. Металл звонко ударился о плитку и отлетел к обувнице.
— На, подавись! — крикнул он. — Я устроюсь! Я еще поднимусь! А ты сгниешь здесь в одиночестве! Ты еще приползешь ко мне, будешь прощения просить, но я на тебя даже не посмотрю!
— Прощай, Слава, — сказала Лена и открыла входную дверь.
Он вылетел на лестничную площадку, едва не задев плечом косяк. Лена не стала смотреть ему вслед. Она захлопнула дверь, провернула замок на два оборота, а затем закрыла и верхний, и ночную задвижку.
Щелчок металла прозвучал в тишине квартиры как самый прекрасный звук на свете. Лена прислонилась спиной к двери и глубоко вдохнула. Воздух в квартире казался чистым и свежим, словно после грозы. Никаких слез, никакой горечи. Только колоссальное облегчение и понимание, что завтрашнее утро она встретит в своем доме, где никто не будет требовать от нее невозможного и где она — полная хозяйка своей жизни. Она прошла на кухню, взяла остывший чай Славы и вылила его в раковину. Чашку она, подумав, выбросила в мусорное ведро. Жизнь с нахлебниками закончилась…
