Экран монитора резал глаза — третий час ночи, а проект жилого комплекса всё ещё требовал доработки. Елена откинулась на спинку кресла и потёрла переносицу, пытаясь снять напряжение. За окном спал город, в квартире было тихо — Иван давно ушёл в спальню, даже не поинтересовавшись, когда жена закончит работу.
Впрочем, муж давно перестал интересоваться её делами. Или нет — интересовался, но как-то странно. Не спрашивал, как прошёл день, не предлагал помочь. Зато регулярно ворчал, что Лена слишком много работает, что совсем забросила дом, что нормальные жёны так себя не ведут.
Нормальные жёны. Елена усмехнулась, возвращаясь к чертежам. Нормальные жёны, наверное, не сидят за компьютером до рассвета, доделывая чужие проекты за дополнительную плату. Нормальные жёны отдыхают по выходным, ходят с мужьями в кино, встречаются с подругами.
Но у нормальных жён матери не теряют зрение.
Юлия Сергеевна — мамина болезнь началась два года назад. Сначала просто жаловалась, что буквы расплываются, что трудно читать мелкий шрифт. Потом перестала водить машину — говорила, что боится не заметить пешехода. Потом начала натыкаться на мебель в собственной квартире.
Врачи поставили диагноз: катаракта на обоих глазах, осложнённая дистрофией сетчатки. Операция нужна срочно, желательно в течение полугода. Государственная квота — очередь на год, может, полтора. Частная клиника — триста восемьдесят тысяч за оба глаза, включая реабилитацию.
Триста восемьдесят тысяч. Для архитектора с пятилетним стажем — сумма немаленькая, но подъёмная. Если работать. Много работать. Очень много работать.
Елена посмотрела на часы в углу экрана. Три сорок две. Через четыре часа вставать на основную работу. Но если закончить этот проект сегодня, заказчик заплатит двадцать тысяч сверху за срочность.
Женщина глотнула остывшего кофе и снова склонилась над монитором.
К шести утра проект был готов. Елена отправила файлы заказчику, выключила компьютер и несколько минут просто сидела в темноте, слушая, как за стеной храпит Иван. Размеренно, спокойно — сон человека, у которого нет забот.
Хотя нет, неправда. У Ивана были заботы. Его мать, Татьяна Михайловна, недавно взяла ипотеку на новую квартиру — старая показалась ей слишком убогой после того, как младший сын переехал в другой город. Платёж составлял тридцать пять тысяч в месяц, и свекровь регулярно жаловалась, что это слишком много для её зарплаты бухгалтера.
Иван переживал. Звонил матери каждый день, обсуждал её финансовые трудности, предлагал помощь. Елена не возражала — в конце концов, родители есть родители. Но когда муж намекнул, что неплохо бы скинуться на ипотечный платёж свекрови, женщина твёрдо отказала.
— У моей мамы проблемы с глазами, — сказала тогда Лена. — Каждый рубль идёт на операцию. Татьяна Михайловна здоровая женщина, работает, получает зарплату. Пусть сама разбирается со своей ипотекой.
Иван обиделся. Назвал жену чёрствой и эгоистичной. Сказал, что нормальные люди помогают родственникам, а не считают копейки.
— Я и помогаю, — ответила Елена. — Своей маме. Которая через полгода может ослепнуть.
— Твоя мама подождёт, — буркнул муж. — Государственная квота никуда не денется. А моей матери платить ипотеку сейчас.
После того разговора что-то надломилось между ними. Не сразу, не резко — просто появилась трещина, которая с каждым днём становилась шире. Иван всё чаще ночевал в гостиной, якобы чтобы не мешать уставшей жене. Елена всё реже готовила ужины на двоих — просто не хватало сил после двенадцатичасовых смен.
Но деньги копились. Медленно, мучительно — но копились.
Елена встала с кресла и прошла к письменному столу. Открыла верхний ящик, достала папку с документами. Внутри лежала банковская карта — специальная, открытая только для накоплений. Женщина достала телефон и проверила баланс через приложение.
Триста двенадцать тысяч. Осталось совсем немного — ещё две-три подработки, и можно звонить в клинику.
Елена убрала карту обратно в папку и пошла в душ. Горячая вода немного сняла усталость, но голова всё равно была тяжёлой, а глаза — как будто песком засыпанные. Ничего, сказала себе женщина. Ещё немного потерпеть. Ради мамы можно.
Рабочий день прошёл как в тумане. Елена механически выполняла свои обязанности, отвечала на письма, ходила на совещания. Коллеги косились с беспокойством — под глазами залегли тёмные круги, лицо осунулось, руки иногда подрагивали от недосыпа.
— Лена, ты в порядке? — спросила Марина, соседка по кабинету. — Выглядишь как зомби.
— Нормально. Просто не выспалась.
— Ты уже полгода не высыпаешься. Так и загнуться можно.
— Скоро всё закончится, — Елена выдавила улыбку. — Ещё чуть-чуть осталось.
Марина покачала головой, но расспрашивать не стала. Все в офисе знали про болезнь Юлии Сергеевны, про бесконечные подработки, про то, как Елена тянет из себя жилы ради материнской операции. Кто-то восхищался, кто-то крутил пальцем у виска — мол, зачем убиваться, если есть государственная квота. Но никто не лез с советами.
К вечеру пятницы Елена получила перевод за срочный проект. Двадцать тысяч упали на карту, и баланс накоплений перевалил за триста тридцать.
Ещё пятьдесят тысяч. Один большой проект или два средних. Неделя-две работы. И можно звонить в клинику.
Женщина шла домой пешком — хотелось подышать свежим воздухом, немного прийти в себя перед выходными. По дороге зашла в супермаркет, купила продукты на неделю. Привычно выбирала самое дешёвое — макароны вместо риса, куриные голени вместо филе, яблоки вместо персиков. Каждая сэкономленная сотня шла в копилку.
Иван встретил жену на кухне. Сидел за столом, листал что-то в телефоне — как обычно. Даже не поднял глаза, когда Лена вошла с пакетами.
— Привет, — сказала женщина, выкладывая продукты в холодильник.
— Угу.
— Как день прошел?
— Нормально.
Разговор, который повторялся изо дня в день. Два слова туда, два слова сюда. Елена давно перестала пытаться наладить общение — не было сил. Всё уходило на работу, на подработки, на поддержание мамы по телефону.
Юлия Сергеевна звонила каждый вечер. Голос становился всё более тревожным с каждой неделей.
— Леночка, я сегодня чуть не упала на лестнице, — рассказывала мама накануне. — Не заметила ступеньку. Хорошо, что перила были рядом.
— Мама, потерпи ещё немного. Скоро накоплю на операцию.
— Да я не тороплю тебя, доченька. Просто… страшно иногда. Вдруг совсем ослепну?
— Не ослепнешь. Я обещаю.
Елена разложила продукты и присела за стол напротив мужа. Иван по-прежнему смотрел в телефон, и женщина заметила, что он переписывается с кем-то — экран мелькал сообщениями.
— Что-то случилось? — спросила Елена.
— С чего ты взяла?
— Ты какой-то напряжённый.
Иван наконец оторвался от телефона и посмотрел на жену. В его глазах мелькнуло что-то странное — не то вина, не то раздражение.
— Мама звонила, — сказал муж. — У неё проблемы.
— Какие?
— С работы увольняют. Сокращение.
Елена почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от сочувствия к свекрови — от предчувствия. Плохого предчувствия.
— Жаль, — произнесла женщина осторожно. — Она найдёт новую работу?
— Не знаю. Сейчас с работой сложно. А у неё ипотека.
— Понятно.
Повисла пауза. Иван снова уткнулся в телефон, Елена встала и начала готовить ужин. Руки двигались автоматически — помыть овощи, поставить воду, достать сковороду. Голова была занята другим.
Татьяну Михайловну уволили. Ипотека тридцать пять тысяч. Иван наверняка захочет помочь. Но откуда взять деньги?
Ответ напрашивался сам собой, и Елена гнала его прочь. Нет. Только не это. Деньги на операцию — неприкосновенны. Святая цель. Муж это знает.
Выходные прошли в странном напряжении. Иван много говорил по телефону с матерью, выходил на балкон, понижал голос. Елена делала вид, что не замечает, — работала над очередным проектом, готовила еду, убирала квартиру.
В воскресенье вечером муж впервые за долгое время заговорил по-человечески.
— Лена, нам надо обсудить кое-что.
Женщина отложила ноутбук и повернулась к Ивану. Тот сидел на диване, нервно потирая руки.
— Слушаю.
— Мама… Ей правда плохо. Не только с работой. Она боится, что не сможет платить ипотеку, что квартиру отберут. Плачет каждый день.
— Мне жаль.
— Я хочу помочь ей.
— Помоги.
Иван замялся. Елена видела, как он подбирает слова, как пытается сформулировать то, что вертелось на языке.
— У нас есть деньги, — наконец выдавил муж. — На карте. Много.
— Это деньги на операцию маме.
— Я знаю. Но…
— Нет.
— Ты даже не дослушала!
— Мне не нужно слушать. — Елена встала и отошла к окну. — Эти деньги — на операцию Юлии Сергеевны. Точка.
— Твоя мать может подождать! Государственная квота придёт через несколько месяцев!
— Или через год. Или через полтора. А зрение падает каждый день.
— А моя мать может остаться без квартиры уже сейчас!
Елена обернулась. Иван стоял посреди комнаты, сжав кулаки, и на его лице было написано отчаяние. Настоящее, искреннее — но направленное не туда.
— Твоя мать — здоровая женщина, — произнесла Елена медленно. — Пятьдесят три года. Руки-ноги на месте, голова работает. Она может найти другую работу. Может сдать комнату. Может взять подработку. Может, в конце концов, продать эту квартиру и вернуться в старую — она ведь её не продавала, просто держит для твоего брата?
— Это не выход! Там ремонта давно не было, много за неё не дадут. И столько сил вложено в новою квартиру, мама не хочет с ней расставаться.
— Это много выходов. А у моей мамы выход один — операция. И чем дольше ждать, тем меньше шансов.
Иван шагнул к жене, и Елена непроизвольно отступила. Что-то в его взгляде пугало — какая-то новая, незнакомая жёсткость.
— Ты эгоистка, — прошипел муж. — Думаешь только о себе и своей матери. А моя семья для тебя — пустое место.
— Твоя семья — это я. По закону и по факту.
— Моя семья — это мать, которая меня вырастила!
— Тогда иди к ней и живи.
Слова вылетели раньше, чем Елена успела их обдумать. Повисла тишина — тяжёлая, густая. Иван смотрел на жену так, будто видел впервые.
— Ты серьёзно? — голос мужа охрип.
— Абсолютно. Если для тебя мать важнее жены — живи с матерью. Я не держу.
Иван развернулся и вышел из комнаты. Хлопнула дверь спальни. Елена осталась стоять у окна, глядя на вечерний город, и пыталась понять, что чувствует.
Страх? Нет, не страх. Облегчение? Тоже нет. Скорее — усталость. Бесконечная, выматывающая усталость от человека, который должен был быть опорой, а стал обузой.
Ночью Елена спала плохо. Ворочалась, просыпалась от каждого шороха, несколько раз вставала попить воды. Иван не вышел из спальни до утра — видимо, обиделся всерьёз.
Утро понедельника началось рано. Елена проснулась в шесть, приняла душ, сварила кофе. Сегодня был важный день — нужно было позвонить в клинику и записать маму на первичную консультацию. Денег хватало на аванс, остальное можно доплатить после операции.
Женщина подошла к письменному столу и открыла папку с документами.
Карты не было.
Елена замерла, глядя на пустое место между страховым полисом и свидетельством о рождении. Здесь лежала карта. Всегда здесь лежала. Вчера вечером была здесь — женщина проверяла баланс перед сном.
Руки сами начали рыться в папке. Перебирать бумаги, вытаскивать документы, заглядывать между страницами. Карты не было.
Елена выдвинула все ящики стола. Переворошила содержимое, высыпала скрепки и ручки на пол. Заглянула под стол, отодвинула кресло, проверила карманы своей сумки. Карты не было нигде.
Паника накатила волной — холодной, липкой, удушающей. Женщина выбежала в коридор, заглянула на полки в прихожей, проверила карманы пальто. Потом бросилась в спальню — может, случайно переложила?
Спальня была пуста. Кровать аккуратно застелена, на тумбочке — ничего лишнего. И тут Елена заметила, что вещей Ивана стало меньше. Его куртки не было на вешалке. Его ботинок — нет в обувнице.
Муж ушёл. Рано утром, пока жена спала.
Елена схватила телефон и набрала номер Ивана. Гудок, второй, третий…
— Алло.
— Где карта?
Пауза.
— Какая карта?
— Не притворяйся. Банковская карта с накоплениями. Где она?
Иван вздохнул — тяжело, как человек, который знал, что этот разговор состоится, и готовился к нему.
— Я отдал её маме.
У Елены потемнело в глазах. Буквально — на секунду комната поплыла, и пришлось схватиться за дверной косяк.
— Что?
— Маму уволили. Ей нечем платить ипотеку. Я отдал карту.
— Это… Это деньги на операцию! На операцию моей матери!
— Твоя мать подождёт. Моей нужнее.
Голос Ивана звучал спокойно. Буднично. Как будто речь шла о чём-то незначительном — о том, кто пойдёт за хлебом или вынесет мусор.
— Ты… — Елена задохнулась от ярости. — Ты украл мои деньги?!
— Ничего я не крал. Это семейные средства. Я имею право ими распоряжаться.
— Это мои деньги! Я их заработала! Своим трудом, своим здоровьем!
— В браке всё общее.
Елена швырнула телефон на диван и выбежала на кухню. Схватила свою сумку, проверила кошелёк — паспорт на месте, банковская карта для повседневных расходов тоже. Накинула пальто, выскочила из квартиры.
Татьяна Михайловна жила в получасе езды на метро. Елена неслась по эскалатору, расталкивая людей, и в голове билась одна мысль: успеть. Успеть, пока свекровь не сняла деньги. Карта — не именная, пин-код Иван знает, мог передать матери.
Дверь квартиры Татьяны Михайловны открылась после третьего звонка. Свекровь стояла на пороге в домашнем халате, с чашкой кофе в руке, и выглядела удивлённой.
— Лена? Что случилось?
— Где карта?
— Какая карта?
— Не притворяйтесь! Иван отдал вам мою банковскую карту!
Татьяна Михайловна нахмурилась и отступила вглубь квартиры.
— Проходи. Не ори на весь подъезд.
Елена вошла, захлопнула за собой дверь. Квартира свекрови была светлой, просторной — двушка в новостройке, та самая, ради которой Татьяна Михайловна влезла в ипотеку.
— Ваня приезжал утром, — сказала свекровь, усаживаясь в кресло. — Привёз карту. Сказал, что вы решили помочь мне с ипотекой.
— Мы не решали! Он украл!
— Не надо таких слов. — Голос Татьяны Михайловны стал жёстче. — Ваня — мой сын. Он не вор.
— Он взял деньги без моего ведома! Без моего согласия! Это воровство!
— Это семейные деньги. Вы муж и жена, всё общее.
Елена задохнулась. Слова свекрови были копией того, что говорил Иван, — слово в слово, интонация в интонацию. Как будто они заранее договорились, как будто репетировали.
— Эти деньги, — женщина старалась говорить спокойно, хотя голос срывался, — предназначены для операции моей матери. У неё катаракта. Без операции она ослепнет.
— Ты сгущаешь краски, — Татьяна Михайловна пожала плечами. — Государственная квота никуда не денется. Подождёт годик, ничего страшного.
— Она может ослепнуть за этот годик!
— А я могу потерять квартиру за два месяца. Что важнее?
Елена уставилась на свекровь. Женщина сидела в кресле, невозмутимо прихлёбывая кофе, и на её лице не было ни тени смущения. Ни вины, ни сочувствия — только холодное равнодушие.
— Вы сняли деньги? — спросила Елена глухо.
— Сняла. Утром, в банкомате.
— Сколько?
— Сто тысяч. Пока хватит на три платежа. Остальное сниму позже.
Сто тысяч. Три месяца её работы. Три месяца недосыпа, переработок, отказов от всего человеческого.
— Верните деньги.
— С какой стати?
— Это мои деньги. Я их заработала.
— Ты их заработала в браке с моим сыном. Значит, они общие. А общими деньгами мы распоряжаемся по своему усмотрению.
— Мы? — Елена усмехнулась. — Интересно. Вы даже не спросили моего мнения.
— А зачем? Ваня — глава семьи. Он решает.
Глава семьи. Мужчина, который третий год сидит на должности младшего менеджера, получает меньше жены и тратит половину зарплаты на игровые приставки. Глава семьи, который ни разу за пять лет брака не предложил помочь с тёщей — даже словом, не говоря о деньгах.
Елена развернулась и вышла из квартиры, не прощаясь. Татьяна Михайловна что-то крикнула вслед — женщина не слышала, не хотела слышать. Спустилась по лестнице, вышла во двор, села на скамейку.
Руки тряслись. Не от холода — от бессильной ярости.
Телефон зазвонил — Иван. Елена сбросила. Через минуту — снова. Снова сбросила. На третий раз пришло сообщение: «Не устраивай истерику. Приеду вечером, поговорим».
Женщина долго смотрела на экран. Потом открыла банковское приложение, проверила баланс накопительной карты.
Двести тридцать две тысячи. Было триста тридцать две.
Сто тысяч — как «корова языком слизнула». Три месяца работы. Десятки бессонных ночей. Сотни часов за компьютером.
Первым делом нужно заблокировать карту. Нашла нужную кнопку, подтвердитла операцию. Готово. Теперь Татьяна Михайловна не снимет ни копейки.
Елена закрыла приложение и набрала номер мамы.
— Леночка? — голос Юлии Сергеевны звучал встревоженно. — Что-то случилось? Ты странно дышишь.
— Мама… — женщина запнулась. — Мама, мне нужно кое-что тебе сказать.
Разговор длился полчаса. Юлия Сергеевна слушала молча, только изредка переспрашивала — не верила, не могла поверить, что зять способен на такое.
— Леночка, может, это недоразумение? — голос мамы дрожал. — Может, он просто… не подумал?
— Он подумал, мама. Очень хорошо подумал. Он решил, что его матери деньги нужнее.
— А как же… как же я?
Этот вопрос — тихий, беспомощный — ударил больнее всего. Елена закусила губу, чтобы не разреветься.
— Я найду деньги, мама. Обещаю. Возьму кредит, займу у знакомых — но операция будет.
— Не надо, доченька. Не надо из-за меня в долги влезать.
— Надо. Ты — моя мама. Я не дам тебе ослепнуть.
После разговора Елена ещё долго сидела на скамейке. Солнце поднялось выше, во дворе появились мамы с колясками, пенсионеры с собаками. Обычный понедельник, обычная жизнь — для всех, кроме неё.
Домой женщина вернулась к полудню. Иван был уже там — сидел на кухне, пил чай. Как ни в чём не бывало.
— Приехала? — спросил муж, не поднимая глаз. — Ну как, поговорила с мамой?
— Поговорила.
— И что она сказала?
— А тебе не всё равно?
Иван поморщился.
— Слушай, хватит драматизировать. Подумаешь, сто тысяч. Заработаешь ещё. А маме моей сейчас нужно помочь.
Елена подошла к столу и посмотрела на мужа сверху вниз. Тот продолжал сидеть, прихлёбывая чай, — расслабленный, спокойный. Как будто ничего не произошло.
— Ты хоть понимаешь, что сделал?
— Помог матери. Что тут понимать?
— Ты украл деньги, которые я копила полгода. Деньги на операцию моей маме.
— Опять ты за своё, — Иван раздражённо поставил чашку на стол. — Твоя мать может подождать. Государственная квота…
— Моя мать может ослепнуть!
— Не ори на меня!
— Я буду орать! — Елена ударила ладонью по столу. — Потому что ты — вор! Ты украл мои деньги и отдал их своей матери на ипотеку! На ипотеку квартиры, которая ей не нужна! У неё есть жильё! Она могла не покупать эту чёртову новостройку!
Иван вскочил, и чашка опрокинулась, заливая стол чаем.
— Не смей так говорить о моей матери!
— Буду говорить как хочу! Это мой дом! Моя квартира! И мои деньги, которые ты украл!
— Ничего я не крал! В браке всё общее!
— Хватит повторять эту чушь! — Елена схватила тарелку, стоявшую на сушилке, и швырнула на пол. Фарфор разлетелся с оглушительным звоном. — Общие деньги — это те, которые мы вместе решаем потратить! А не те, которые ты воруешь по ночам и отдаёшь своей мамочке!
Иван попятился. Видимо, впервые за все годы брака он видел жену в таком состоянии.
— Ты истеричка, — пробормотал муж. — Ненормальная.
— Я ненормальная?! Это я полгода работала на износ, чтобы спасти маме зрение! Это я вставала в шесть утра и ложилась в три ночи! Это я отказывала себе во всём — в еде, в отдыхе, в нормальной жизни! А ты просто пришёл и забрал! Как будто имеешь право!
— Я имею право! Я твой муж!
— Ты мне никто!
Слова вылетели сами — резкие, острые, окончательные. Иван замер, открыв рот.
— Что?
— Никто. Муж — это тот, кто защищает семью. Кто поддерживает жену. Кто не ворует у неё последние деньги. А ты… Ты просто паразит. Присосался и тянешь соки.
— Да как ты смеешь…
— Смею. Потому что это правда.
Елена развернулась и вышла из кухни. Прошла в спальню, достала из шкафа большие мусорные мешки. Вернулась в гостиную и начала сгребать вещи Ивана — рубашки, свитера, джинсы. Всё в кучу, без разбора.
Муж выскочил следом.
— Что ты делаешь?!
— Собираю твои вещи.
— Зачем?
— Потому что ты здесь больше не живёшь.
— Ты не можешь меня выгнать!
— Могу. Это моя квартира. Добрачное имущество. Можешь проверить в документах.
Иван схватил жену за руку, пытаясь остановить.
— Лена, подожди. Давай поговорим нормально.
— Мы уже поговорили. — Женщина вырвала руку. — Ты сделал выбор. Теперь живи с ним.
— Какой выбор?!
— Ты выбрал свою мать. Её ипотеку, её комфорт, её желания. А моя мама — та, которая слепнет, — для тебя ничего не значит. Значит, и я для тебя ничего не значу.
— Это не так!
— Это именно так.
Елена продолжала собирать вещи. Иван метался по комнате, то хватаясь за голову, то пытаясь вырвать мешки из рук жены.
— Ты не понимаешь! Мама была в отчаянии! Плакала, говорила, что жить не хочет!
— Татьяна Михайловна всегда в отчаянии, когда ей что-то нужно. Это называется манипуляция.
— Не смей так говорить!
— Буду говорить правду. Хоть кто-то в этой семье должен.
Мешок был почти полный. Елена завязала его и потащила к двери. Иван преградил путь.
— Я никуда не пойду.
— Пойдёшь. К своей матери. Она тебя ждёт — вместе с моими деньгами.
— Лена, прошу…
— Отойди.
— Давай хотя бы поговорим!
— О чём? О том, как ты украл сто тысяч? Или о том, как твоя мать собиралась снять остальные?
Иван дёрнулся.
— Она… она не будет снимать остальные.
— Теперь не будет, я заблокировала карту. Знаешь, что она сказала сегодня утром? «Остальное сниму позже» — дословная цитата.
Муж побледнел. Видимо, не ожидал, что жена поедет к свекрови.
— Ты устроила там скандал. Как она?
— Уходи, видеть тебя не могу,— Елена оттолкнула мужа и открыла дверь. — Поговоришь у неё дома. Где теперь будешь жить.
Мешок полетел на лестничную площадку. За ним — второй. Иван стоял в дверях, не в силах поверить в происходящее.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Я приду завтра. Когда ты успокоишься.
— Не приходи. Я поменяю замки.
— Лена!
Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.
Елена села на диван. Из глаз наконец-то полились слёзы — горячие, злые, освобождающие. Женщина плакала и смеялась одновременно, обхватив колени руками, и чувствовала, как внутри что-то рвётся — окончательно, бесповоротно.
За дверью топтался Иван. Стучал, звал, требовал открыть. Потом затих — видимо, забрал мешки и ушёл.
Тишина. Впервые за пять лет брака — настоящая тишина.
Елена встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Из отражения глядела незнакомая женщина — бледная, с красными глазами, с дрожащими губами. Но живая. Злая. Готовая бороться.
Первый шаг сделан — карта заблокирована.
Вторым — позвонить на работу, отпроситься на завтра. Нужно время, чтобы прийти в себя.
Третьим — составить список знакомых, у которых можно занять деньги на операцию.
Елена села за стол с блокнотом и начала писать. Марина с работы — может дать тысяч пятьдесят. Бывшая одноклассница Света — у неё свой бизнес, может одолжить больше. Двоюродный брат в Питере — вряд ли много, но хоть что-то.
Список получился коротким. За пять лет брака Елена растеряла большинство друзей — Иван не любил, когда жена встречалась с кем-то без него, и женщина постепенно свела общение к минимуму. Теперь некого было даже просить о помощи.
Кредит? Можно попробовать. Но ставки высокие, а доход не такой уж большой — без учёта подработок, которые банки не принимают во внимание.
Елена откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Двести тридцать две тысячи на карте. Нужно ещё сто пятьдесят. Где взять?
Телефон зазвонил — незнакомый номер. Женщина ответила машинально.
— Алло?
— Леночка? Это Ирина Павловна, мамина соседка. У меня плохие новости…
Сердце оборвалось.
— Что случилось?
— Юлия Сергеевна упала на лестнице. Сейчас в больнице, ничего страшного, но… врачи говорят, что зрение совсем плохое. Она почти не видит.
Елена не помнила, как доехала до больницы. Очнулась уже в коридоре, перед дверью палаты, где лежала мама. Юлия Сергеевна спала — бледная, с забинтованной рукой.
— Ушиб запястья, — объяснила дежурная медсестра. — И сотрясение лёгкой степени. Могло быть хуже — соседка услышала шум и вызвала скорую.
— А зрение?
Медсестра помрачнела.
— Это к врачу. Он будет утром.
Утром врач — молодой мужчина с усталыми глазами — долго смотрел в карту, прежде чем заговорить.
— Операция нужна срочно. В течение месяца. Иначе…
— Иначе что?
— Иначе изменения станут необратимыми. Полная слепота.
Елена кивнула. Слова доходили как сквозь вату.
— Сколько стоит операция?
— В нашей клинике — четыреста двадцать тысяч за оба глаза. Но могу порекомендовать частную — там триста восемьдесят, и очередь меньше.
Триста восемьдесят. У неё — двести тридцать две. Не хватает ста сорока восьми.
— Спасибо, доктор.
Из больницы Елена вышла с чётким планом. Никаких слёз, никакой жалости к себе. Только действия.
Поехать к Татьяне Михайловне и забрать деньги. Любым способом.
Квартира свекрови встретила тишиной. Дверь открыл Иван — помятый, не выспавшийся, явно провёл ночь на диване.
— Лена? Ты… ты пришла поговорить?
— Нет. Я пришла за деньгами.
— Какими деньгами?
— Теми ста тысячами, которые твоя мать сняла с моей карты.
Иван замялся, оглянулся в глубину квартиры.
— Лена, это сложно…
— Что сложно? — Елена отодвинула мужа и прошла внутрь. — Где Татьяна Михайловна?
Свекровь обнаружилась в гостиной. Сидела на диване, листала каталог мебели — судя по обложке, итальянской.
— О, Елена. — Татьяна Михайловна даже не встала. — Пришла извиняться?
— Извиняться? — женщина невольно усмехнулась. — За что?
— За то, как ты обошлась с Ваней. Выгнала на улицу, как собаку.
— Я выгнала вора из своего дома. Это моё право.
— Не называй моего сына вором!
— Буду называть как есть. — Елена подошла ближе и остановилась прямо перед свекровью. — Где деньги?
— Какие деньги?
— Сто тысяч, которые вы сняли с моей карты.
Татьяна Михайловна пожала плечами.
— Потратила.
— На что?
— На первый взнос за кухонный гарнитур. — Свекровь кивнула на каталог. — Давно хотела поменять, а тут такая возможность.
У Елены потемнело в глазах. Сто тысяч — на кухонный гарнитур. Три месяца её работы — на мебель для женщины, которая и так живёт в новой квартире с отличным ремонтом.
— Вы… — голос охрип. — Вы сказали, что деньги нужны на ипотеку.
— Ну, ипотека подождёт месяц. А кухню хотелось сейчас.
— Моя мать слепнет.
— И что? Это не мои проблемы?
Елена стояла посреди чужой гостиной и чувствовала, как внутри что-то перегорает. Не злость — злость уже выплеснулась накануне. Что-то другое. Остатки надежды, может быть. Или веры в людей.
— Верните деньги, — произнесла женщина очень тихо. — Пожалуйста.
— С какой стати? Ваня сказал — это семейные деньги. Значит, и мои тоже.
— У вас нет совести.
— А у тебя нет уважения к старшим.
Елена развернулась и пошла к двери. Иван догнал её в коридоре.
— Лена, подожди! Я поговорю с мамой, может, она вернёт часть…
— Хватит, пустых разговоров.
— Но…
— Не надо, Иван. — Женщина обернулась на пороге. — Я поняла одно: для тебя и твоей матери я — банкомат. Источник денег. Не человек, не жена — просто кошелёк с ногами. И это не изменится. Никогда.
— Это неправда!
— Правда. И знаешь что? Мне жаль потраченных пяти лет. Но я рада, что всё закончилось сейчас, а не через десять.
Дверь закрылась. Елена спустилась по лестнице, вышла во двор, села на скамейку. Достала телефон и начала обзванивать знакомых.
Марина с работы дала пятьдесят тысяч без разговоров. Света — семьдесят, под честное слово. Двоюродный брат перевёл двадцать — всё, что мог. Соседка одолжила ещё тридцать.
К вечеру на счету было четыреста две тысячи. С запасом на реабилитацию и лекарства.
Елена позвонила в клинику и записала маму на консультацию. Через три дня — осмотр. Через неделю — операция.
Месяц спустя Юлия Сергеевна выписалась из клиники. Операция прошла успешно, зрение восстановилось почти полностью. Врачи говорили — ещё немного, и было бы поздно.
— Леночка, — мама держала дочь за руку, глядя на неё новыми, прозревшими глазами, — спасибо тебе. За всё.
— Не за что, мама. Ты бы для меня сделала то же самое.
— Сделала бы. Но ты… ты столько пережила из-за меня. Этот развод…
— Развод — не из-за тебя. Из-за человека, который оказался не тем, за кого себя выдавал.
Документы на развод были поданы на следующий день после визита к Татьяне Михайловне. Иван не сопротивлялся — видимо, понял, что шансов нет. Или мать убедила не тратить время на «истеричку».
Делить было нечего. Квартира — добрачная, не делится. Совместных накоплений — ноль. Машины, дачи, ценностей — тоже ноль. Чистый развод, как будто пяти лет и не было.
Иван приезжал один раз — через две недели после суда. Стоял под дверью, звонил в домофон.
— Лена, открой. Поговорить надо.
Женщина смотрела на экран видеофона и молчала.
— Лена, я понял, что был неправ. Я люблю тебя. Давай начнём сначала. Всё будет по другому.
Елена нажала кнопку отбоя и отошла от двери. Через полчаса Иван ушёл.
Больше он не появлялся. Брак был расторгнут.
Весна в этом году выдалась ранняя. Уже в марте снег растаял, на деревьях набухли почки, а солнце светило так ярко, что хотелось жмуриться.
Елена сидела на балконе с чашкой кофе и смотрела, как во дворе играют дети. Рядом, в кресле, устроилась Юлия Сергеевна — читала книгу в больших очках, которые теперь были скорее привычкой, чем необходимостью.
— Хорошо-то как, — сказала мама, поднимая глаза от страницы. — Солнышко, тепло… И вижу всё.
— Хорошо, — согласилась Елена.
— Ты как, доченька? Я тебе не в тягость?
— Глупости не говори. Ты самый родной мой человечек.
Юлия Сергеевна обняла дочь и вернулась к книге. Елена допила кофе и закрыла глаза, подставляя лицо весеннему солнцу.
Долги знакомым она отдаст через четыре месяца — уже подсчитала. Работа идёт хорошо, заказов много, репутация в профессиональном сообществе крепкая. Может, даже откроет своё маленькое архитектурное бюро — давно мечтала, но всё откладывала.
Теперь откладывать незачем. Теперь вся жизнь — её собственная.
