— Ты с ума сошла, мама, во сколько ты это затеяла? — крикнула Алина, перекрикивая грохот посуды, разлетающейся по кафельному полу кухни.
Она вбежала на кухню, на ходу сбрасывая одну туфлю. Картина, представшая перед её глазами, не укладывалась в рамки обычного вечера вторника.
Ирина Павловна, всегда подтянутая, строгая, застегнутая на все пуговицы в своей неизменной серой блузке, сейчас стояла посреди кухни в одном домашнем халате, наброшенном на голое тело.
В руках она сжимала старую фарфоровую супницу — ту самую, из «парадного» сервиза, который доставали только по большим праздникам.
— С ума? Нет, Алина, я как раз только что пришла в сознание, — спокойно ответила мать и разжала пальцы.
Супница с глухим звоном ударилась о пол, разлетаясь на десятки осколков. Алина замерла, прижав ладони к лицу. В воздухе пахло не привычным ужином, а чем-то терпким и чужим.
На столе горела толстая свеча в стакане, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. Рядом стояла початая бутылка недорогого красного вина.
— Что ты творишь? — прошептала Алина, глядя на пропуск матери с работы, который теперь сиротливо лежал в мусорном ведре поверх яичной скорлупы. — Это же твой пропуск в «СтройИнвест». Тебя оштрафуют за утерю!
Ирина Павловна медленно повернулась к дочери. Её глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас лихорадочно блестели.
Она взяла со стола бокал, сделала крупный глоток и победно улыбнулась.
— Пусть штрафуют. Я уволилась, Аля. Прямо сегодня. Написала заявление, швырнула этой выдре Светлане на стол и вышла. Знаешь, какое это чувство? Будто из груди вытащили пуд колючей проволоки.
Алина почувствовала, как в висках начинает стучать. Она медленно опустилась на табурет, стараясь не наступить на осколок фарфора.
— Уволилась? Вот так, в середине ноября? До Нового года полтора месяца, премии, тринадцатая зарплата… Ты о чем думала? На что мы жить будем? У нас кредит за твой ноутбук и коммуналка за три месяца не плачена!
Мать поставила бокал на стол и посмотрела на дочь так, словно видела её впервые.
— «На что мы жить будем»? — передразнила она. — Как интересно ты ставишь вопрос. Правильнее будет спросить: на что ТЫ будешь меня содержать.
— В каком смысле? — Алина нахмурилась. — Мам, моя зарплата младшего аналитика — это сорок пять тысяч. Из них пятнадцать уходит на дорогу и обеды. Мы на эти деньги вдвоем даже кошку не прокормим, не то что квартиру содержать.
— А это уже не мои проблемы, деточка, — Ирина Павловна подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. — Я двадцать три года тянула эту лямку. Садик, школа, твой институт… Каждая копейка была сосчитана. Я забыла, когда себе белье новое покупала, всё тебе — то репетитор по математике, то туфли на выпускной. Всё, лимит исчерпан. Теперь твоя очередь нас обеспечивать. Не справляешься? Значит, будем принимать радикальные меры.
— Какие меры? — голос Алины дрогнул.
— Продадим квартиру, — буднично отозвалась мать, даже не оборачиваясь. — Я уже прикинула. Эта двушка в хорошем районе. Разделим деньги. Мне хватит, чтобы уехать в Кисловодск или Сочи, купить там крошечную студию и жить на остаток, не работая. А ты… ну, снимешь себе комнату где-нибудь в Медведково. Ты молодая, пробьешься. Или найди мужика богатого, как все сейчас делают.
Алина смотрела на спину матери и не узнавала её. Это не могла быть та самая женщина, которая каждое утро молча варила овсянку и следила, чтобы Алина не забыла шарф.
— Ты меня выгоняешь? — едва слышно спросила Алина.
— Я возвращаю себе долг, — отрезала Ирина Павловна. — Свободу. Если не хочешь кормить мать — вали отсюда прямо сейчас. Завтра придет риелтор. Я всё решила.
Ночь превратилась в бесконечный липкий кошмар. Алина лежала на старом диване в гостиной, уставившись в потолок, по которому ползали блики от фар проезжающих машин.
Из комнаты матери доносились странные звуки: шорох бумаги, скрип ящиков, звон стекла.
В голове Алины крутились обрывки воспоминаний, которые теперь казались подделкой. Она вспомнила, как в детстве пыталась обнять мать, когда та возвращалась с работы, злая и уставшая.
Ирина Павловна тогда мягко, но решительно отстраняла её: «Аля, не лезь, я вся в пыли, иди читай книжку».
Алина всегда думала, что это просто усталость. Что мама — кремень, на котором держится их маленький мир. Отца не было, сколько Алина себя помнила. Фотографий — ноль. Расспросы пресекались на корню сухим: «Он был ошибкой, забудь».
Бабушка Нина иногда вздыхала, глядя на внучку: «Вся в него, такая же упрямая». Но при виде дочери тут же замолкала и начинала суетиться у плиты.
Алина вспомнила, как получила первую зарплату три месяца назад. Она так гордилась! Купила красивый электрический чайник, чтобы заменить их старый, эмалированный, с отбитым носиком.
— Зачем эта трата? — холодно спросила тогда мать, глядя на коробку. — Старый еще сто лет прослужит. Лучше бы в общую кубышку положила, у нас за свет долг.
Тогда Алина проглотила обиду. Теперь же она понимала: дело было не в экономии. Мать просто не хотела ничего нового в этой квартире, которую, видимо, ненавидела всем сердцем.
Под утро Алина задремала, но её вырвал из сна грохот на кухне. Было половина седьмого утра.
Алина вскочила, накинула халат и выбежала в коридор. На кухне вовсю горел свет.
Ирина Павловна, одетая в старые джинсы и футболку, стояла на шаткой табуретке и выгребала содержимое антресолей. На полу уже стояли две коробки, набитые книгами и какими-то папками.
— Мам, ты что, серьезно? — Алина прислонилась к косяку, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода.
— Более чем, — мать спустилась с табуретки, вытирая пыльные руки о джинсы. — В десять придет фотограф от агентства. Нужно, чтобы квартира выглядела презентабельно. Убери свои кроссовки из коридора и вымой, наконец, посуду.
— Мы не можем просто так продать жилье! — воскликнула Алина. — Мне некуда идти! Ты понимаешь, что аренда сейчас стоит столько же, сколько моя зарплата?
Ирина Павловна равнодушно пожала плечами. Она достала из кармана телефон и начала что-то сосредоточенно листать.
— Я смотрю пансионаты в Подмосковье на первое время. Пока сделка идет, поживу там, отдохну. А ты — взрослая девочка. Справишься. В конце концов, диплом экономиста у тебя красный, вот и экономь.
— Ты ведешь себя как чужой человек, — Алина почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. — За что ты так со мной? Что я тебе сделала?
Мать подняла на неё тяжелый взгляд. В этом взгляде не было ни капли сочувствия — только выжженная пустыня.
— Ты родилась, Алина. Вот что ты сделала. Ты — мой бессрочный контракт, который я наконец-то закрыла.
Алина не стала завтракать. Она оделась, схватила сумку и выскочила из квартиры, даже не попрощавшись. Ей нужно было к единственному человеку, который мог пролить свет на этот внезапный безумный бунт.
Район старых пятиэтажек встретил Алину привычной серостью и запахом мокрой листвы. Бабушка Нина открыла дверь почти сразу, будто дежурила у глазка.
— Алинка? Ты чего в такую рань? Случилось что? — Бабушка всплеснула руками, оглядывая бледную внучку.
— Случилось, баб. Мама с ума сошла. Уволилась, бьет посуду и продает квартиру. Сказала, что я теперь должна её содержать, а если нет — на выход.
Нина Сергеевна пошатнулась и схватилась за край тумбочки в прихожей.
— Продает? Опять за старое… Проходи, деточка. Проходи на кухню. Чай сейчас поставлю.
В крошечной кухне бабушки всегда пахло мятой и старой бумагой. На подоконнике цвела герань, а на столе лежала пожелтевшая скатерть.
Бабушка долго возилась с чайником, гремела чашками, стараясь не смотреть Алине в глаза.
— Баб, расскажи мне всё, — твердо сказала Алина, садясь за стол. — Почему она так ненавидит эту квартиру? Откуда она вообще взялась? Мама всегда говорила, что работала на двух работах, чтобы купить её.
Нина Сергеевна тяжело вздохнула и опустилась на табурет напротив. Её руки, покрытые пигментными пятнами, дрожали.
— Врала она тебе, Алин. От начала до конца врала. И мне велела молчать.
— О чем молчать? — Алина подалась вперед.
— Не было никаких двух работ. То есть были, конечно, но на квартиру за три года не заработаешь. Квартиру эту купил Виктор Павлович. Твой отец.
Алина замерла. Имя, которое было под запретом двадцать три года, наконец прозвучало вслух.
— Кто он такой? Почему он её купил?
— Он был её начальником. Большой человек, при деньгах, при власти. И при жене с двумя детьми. Ирка тогда молодая была, глупая… Влюбилась по уши. А когда узнала, что беременна, он ей просто выставил условие: или аборт и забываем друг друга, или он дает денег на жилье, но исчезает навсегда.
Бабушка смахнула слезу краем фартука.
— Ирка аборты побоялась делать — здоровье слабое было. Выбрала квартиру. Он всё оформил, перевел огромную сумму по тем временам. Два миллиона — тогда это были бешеные деньги. Купила она эту двушку, обставила… А потом он уехал в Петербург. И больше ни разу не объявился. Даже открытки не прислал.
— Значит, эта квартира — отступные? — Голос Алины звучал глухо.
— Да, внученька. Для неё эти стены — как камера одиночная. Каждый угол напоминает о том, как её купили и выбросили. А ты… ты для неё живой памятник тому унижению. Она ведь Виктора в тебе видит. И глаза твои, и характер… Она тебя растила, кормила, но за каждым куском хлеба стояла эта обида.
Алина смотрела в окно. Теперь всё встало на свои места. Ледяная вежливость, отсутствие объятий, вечные упреки в тратах… Мать не воспитывала дочь, она отбывала срок.
— И что мне теперь делать, баб? Она ведь действительно её продаст. У неё глаза бешеные.
— Защищайся, — бабушка накрыла ладонь Алины своей рукой. — Не дай ей себя уничтожить. Иди к юристу, узнай, имеешь ли ты право на долю. Ты ведь там прописана с рождения. И жилье ищи. Нельзя тебе с ней больше оставаться, она тебя вместе с этой квартирой в пыль сотрет.
Вечер в квартире прошел в звенящей тишине. Ирина Павловна методично упаковывала вещи в коробки. Она действовала с пугающей эффективностью профессионального логиста.
— Мам, нам надо поговорить, — Алина вошла в гостиную.
Мать даже не подняла головы от коробки, в которую складывала постельное белье.
— Если ты про квартиру, то риелтор уже выставил объявление. Просмотры начнутся с завтрашнего дня. Так что приведи свою комнату в порядок.
— Я всё знаю, — сказала Алина.
Ирина Павловна замерла. Её руки, сжимавшие пододеяльник, побелели. Она медленно выпрямилась и посмотрела на дочь.
— Что именно ты знаешь?
— Про Виктора Павловича. Про то, откуда взялись деньги на эту квартиру. Про то, что я для тебя — просто напоминание о сделке, которая тебе не понравилась.
Лицо матери исказилось. Это была не грусть и не раскаяние — это была чистая, концентрированная ярость, которая копилась десятилетиями под коркой приличий.
— Ах, бабушка заговорила? Ну конечно. Добрая душа Нина Сергеевна.
— При чем здесь бабушка? — Алина сделала шаг вперед. — Мама, я — живой человек! Я твоя дочь! Неужели всё это время, когда ты читала мне сказки или проверяла уроки, ты меня ненавидела?
— Ненавидела? — Ирина Павловна вдруг рассмеялась — страшно, сухо. — Ненависть — это слишком энергозатратно, Алина. Я была в ужасе. Каждый божий день. Ты понимаешь, каково это — в двадцать три года остаться одной с ребенком от человека, который откупился от тебя, как от дешёвой девки?
Она швырнула пододеяльник на пол и закричала:
— Я каждый раз, глядя на тебя, видела его! Его губы, его манеру хмуриться! Я вкалывала на этой чертовой работе, чтобы у тебя всё было, но каждый раз, когда я возвращалась домой, эти стены давили на меня! Эта квартира — мой позор, Алина! И ты — его часть!
— Так почему ты не ушла раньше? Почему не продала её десять лет назад? — Алина тоже сорвалась на крик.
— Потому что я была «хорошей матерью»! — Мать ударила себя кулаком в грудь. — Я выполняла свой долг! Я ждала, когда ты вырастешь, получишь диплом и выйдешь на работу. Я дала тебе старт. Всё! Счёт закрыт. Теперь я хочу просто тишины. Без тебя. Без памяти о нем. Без этой проклятой Москвы.
— Ты чудовище, — прошептала Алина.
— Возможно, — Ирина Павловна снова стала пугающе спокойной. — Но это чудовище тебя вырастило. Теперь это чудовище хочет на пенсию. Завтра к вечеру чтобы твоих вещей здесь не было. Я не хочу видеть твои чемоданы, когда придут покупатели.
Алина посмотрела на мать и поняла: спорить бесполезно. Там, где должна была быть любовь, осталась только выжженная земля и бухгалтерская ведомость.
Переезд в коммуналку на Беговой занял три часа. Алина везла два чемодана и сумку с ноутбуком в такси, глядя на пролетающие мимо огни города.
Комната была крошечной, с облупившимися обоями и огромным окном, из которого нещадно дуло. Хозяйка, Валентина Петровна, сухонькая старушка в вязаной жилетке, проводила инструктаж.
— Кухня общая, холодильник тоже. Полки распределены. В ванной график — третья комната моется по утрам, вторая вечером. Твоя очередь — с семи до семи тридцати утра. Понятно?
— Понятно, — кивнула Алина, опуская чемодан на пыльный паркет.
— Соседи у нас тихие. Костик из пятой иногда выпивает, но ведет себя смирно, только песни поет негромко. Ну, располагайся.
Когда за хозяйкой закрылась дверь, Алина села на кровать. Пружины жалобно скрипнули. В комнате пахло пылью и старым деревом.
Это было самое неуютное место, в котором ей приходилось бывать, но впервые за долгое время она почувствовала, что может дышать.
На следующее утро она пришла на работу на час раньше.
— Алина? Вы сегодня рано, — удивился начальник отдела Сергей Михайлович, проходя мимо её стола с чашкой кофе.
— Сергей Михайлович, вы говорили, что в отделе логистики нужен человек на аудит региональных складов. Вакансия еще открыта?
Начальник остановился и внимательно посмотрел на неё.
— Открыта. Но там командировки, работа по двенадцать часов и куча нервотрепки. Младшим аналитикам такое обычно не нравится.
— Мне нравится. Я готова. И я хочу взять дополнительный проект по «Геосинту», если можно.
— Амбициозно, — хмыкнул он. — Ну, дерзай. Если закроешь аудит без косяков, к концу квартала пересмотрим твой оклад.
Следующие три недели слились в один бесконечный рабочий день. Алина возвращалась в свою коммуналку только для того, чтобы упасть в кровать. Она научилась игнорировать пение соседа Костика и очереди в душ.
Она стала лучшей на своем потоке, выдавая отчеты такой точности, что даже придирчивый Сергей Михайлович качал головой в знак одобрения.
Мать позвонила через месяц.
— Алина, это я, — голос Ирины Павловны звучал странно — неуверенно, с какой-то просящей ноткой.
— Я слушаю, мама.
— Тут… возникли сложности. Риелтор говорит, что из-за старой перепланировки, которую мы делали еще когда ты в школу ходила, цену надо снижать. Иначе сделка сорвется. А если снизим, мне не хватит на ту квартиру в Сочи, которую я присмотрела.
Алина прижала трубку к уху, глядя на график роста продаж на мониторе.
— И что ты хочешь от меня?
— Ну… ты ведь экономист. Может, посмотришь документы? Или, может, у тебя есть знакомые юристы? И вообще… мне тут счета за квартиру пришли, а я ведь не работаю…
Алина почувствовала, как внутри что-то окончательно перегорело. Ни вопроса о том, как она устроилась. Ни слова о том, есть ли ей что есть. Только дебет и кредит.
— Мам, я занята. У меня аудит и два проекта. Позвони риелтору, это его работа.
— Аля, ты что, серьезно? Я твоя мать!
— Ты была моей матерью, пока я была твоим «долгом», — спокойно ответила Алина. — Долг погашен. Квартиру ты хотела продать сама — вот и продавай.
Она нажала «отбой» и вернулась к работе.
Прошло полгода.
Майская Москва цвела и шумела. Алина шла по Пятницкой улице, щурясь от яркого солнца. На плече висела новая кожаная сумка — подарок самой себе на повышение.
Теперь она была старшим аналитиком с зарплатой, о которой год назад не смела и мечтать.
Она переехала из коммуналки в небольшую, но очень уютную студию на Таганке.
Там были белые стены, много света и та самая зеленая лампа с абажуром, которую она купила в первый же день.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение в мессенджере.
«Алина, привет. Я в Москве проездом. Квартиру продала, купила домик под Туапсе. Остались твои старые альбомы с фотографиями. Мне они не нужны. Выбросить или заберешь?»
Алина остановилась у витрины кафе. Посмотрела на свое отражение — уверенная, красивая девушка в легком тренче.
В её глазах больше не было того затравленного выражения, с которым она жила в «памятнике предательству».
Она начала печатать ответ: «Выброси».
Потом замерла, стерла и написала: «Оставь у бабушки. Я заберу, когда будет время».
Она убрала телефон и зашла в кафе. Заказала самый дорогой латте и кусочек морковного торта. Она знала, что впереди у неё — сложный отчет, вечерняя тренировка и, возможно, свидание с тем симпатичным парнем из ИТ-отдела.
Мать так и не научилась её любить, но она научила Алину самому главному — рассчитывать только на себя. И, как ни странно, это был самый ценный урок, который Алина получила бесплатно.
Она сделала глоток кофе и улыбнулась. Наконец-то её жизнь принадлежала только ей одной.
