— Я выгнала твою мать, потому что она выбросила всю мою косметику в мусорку! Она заявила, что я крашусь как клоун? Пусть командует в своей квартире! Я отобрала у неё ключи и выставила за порог! Если ты пустишь её обратно, я уйду сама! — кричала жена, пытаясь спасти остатки духов из ведра.
Ксения стояла на коленях перед распахнутой дверцей кухонного шкафа, и её руки, обычно безупречно ухоженные, с идеальным маникюром, сейчас по локоть были погружены в чрево мусорного пакета. Воздух в тесной кухне был тяжелым, тошнотворным и сладким до головокружения. Дорогой, сложный аромат «Tom Ford», смешавшийся с кислым запахом картофельных очистков и вчерашних рыбных костей, создавал атмосферу сюрреалистического кошмара. Казалось, что парфюмерный бутик взорвался посреди городской свалки, и Ксения была единственной выжившей в этом зловонном хаосе.
Она дрожащими пальцами выуживала из липкой массы то, что еще утром составляло её гордость и броню перед внешним миром. Тяжелый стеклянный флакон тонального крема был расколот надвое. Густая бежевая жидкость, стоившая половину аванса, медленно вытекала на грязную упаковку от яиц, напоминая запекшуюся кровь пластикового манекена. Рядом, прилипшая к склизкой банановой кожуре, валялась палетка теней лимитированной коллекции. Черная лаковая крышка была варварски выломана, а нежные пудровые рефилы превратились в грязное, серо-бурое месиво, перемешанное с кофейной гущей.
В замке повернулся ключ. Ксения не обернулась, продолжая свое унизительное занятие. Она слышала тяжелые шаги Стаса в коридоре, слышала, как он бросил ключи на тумбочку, как с шумом выдохнул, предвкушая спокойный вечер. Но спокойствия здесь уже не было. Здесь была война.
Стас возник в дверном проеме кухни, даже не сняв куртку. Он брезгливо сморщил нос, вдохнув эту адскую смесь ароматов, и его взгляд уперся в спину жены, согнувшейся над помойкой. В его глазах не промелькнуло ни испуга, ни сочувствия, ни даже простого человеческого вопроса «что случилось?». На его лице застыла маска холодного раздражения и брезгливости, с какой смотрят на пьяного бродягу в метро.
— Ты чего орешь на весь подъезд? — голос Стаса прозвучал сухо, словно треск ломающейся ветки. — Соседи решат, что я тебя режу. Встань с пола немедленно. Ты выглядишь омерзительно. Копаешься в помойке, как какая-то безумная.
— Омерзительно?! — Ксения резко выпрямилась, с трудом поднимаясь с колен. В руке она сжимала раздавленный тюбик губной помады. Ярко-красная, жирная полоса размазалась по её ладони, словно открытая рана, пачкая запястье и манжет белой домашней блузки. — А то, что твоя мать пришла сюда в мое отсутствие и устроила обыск, это не омерзительно? Стас, посмотри сюда! Просто открой глаза и посмотри!
Она рывком, с каким-то отчаянным остервенением, выдернула из мусорного ведра комок черной ткани. Это был кружевной бюстгальтер, тончайшая работа, вещь, в которой она чувствовала себя королевой. Теперь нежное кружево было пропитано маслом от шпрот и облеплено чайной заваркой. Оно висело в её руке, как мертвая, грязная птица.
— Это мое белье, Стас! — её голос сорвался на визг, но слез не было. Глаза горели сухим, лихорадочным огнем. — Она выбросила его! Она трогала мои трусы своими руками, комкала их и кидала в пищевые отходы!
Стас даже не моргнул. Он медленно прошел на кухню, аккуратно огибая лужицу тонального крема на плитке, подошел к столу и налил себе стакан воды из графина. Он пил долго, демонстративно медленно, кадык на его шее ритмично двигался вверх-вниз. Он давал ей время захлебнуться собственной истерикой, показывая, насколько ему безразличны её вопли.
— Мама звонила мне пять минут назад, пока я парковался, — наконец произнес он, с глухим стуком ставя стакан на столешницу. — Она плакала, Ксюша. У пожилой женщины давление под двести, её трясет. Она сказала, что ты налетела на неё, как фурия. Чуть ли не с кулаками вытолкала на лестничную клетку, даже обуться толком не дала.
— А она не рассказала тебе, за что? — Ксения швырнула испорченный бюстгальтер обратно в ведро. Влажный шлепок ткани прозвучал как пощечина. — Она назвала меня шлюхой, Стас. Прямым текстом. Сказала, что порядочные женщины такое не носят, что я выгляжу как девка с трассы. Я зашла, а она стоит здесь и сгребает всё с моего столика в пакет. Она улыбалась, Стас! Ей нравилось это делать!
Стас тяжело вздохнул и, наконец, посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде читалась усталость взрослого, вынужденного разбираться с нашкодившим ребенком. Он оперся поясницей о край стола, скрестив руки на груди.
— Ну, насчет «шлюхи» она, конечно, погорячилась с формулировкой. Мама — человек старой закалки, она привыкла называть вещи своими именами, пусть и грубо, — он сделал паузу, многозначительно оглядывая растрепанные волосы Ксении, пятна на одежде и размазанную косметику на лице. — Но по сути… по сути, она права. В последнее время ты действительно перебарщиваешь. Этот твой макияж, эти красные губы в офисе, эти кружева, которые торчат из-под блузки… Это вульгарно, Ксюша. Это дешево.
Ксения замерла, словно получила удар под дых. Воздух в кухне стал вязким, как кисель. Она ждала защиты, ждала гнева на самоуправство свекрови, но вместо этого получила предательство. Холодное, расчетливое, спокойное предательство.
— Ты сейчас серьезно? — прошептала она, и её голос стал пугающе тихим. — Ты оправдываешь то, что она вломилась в мой дом и уничтожила мое имущество на пятьдесят тысяч рублей, потому что тебе и ей не нравится цвет моей помады?
— Это не твой дом, а наш, — жестко поправил её Стас, и в его голосе прорезались стальные нотки хозяина. — И мама не «вломилась». У неё есть ключи, которые я ей дал сам. Она пришла протереть пыль, сварить суп, потому что у тебя вечно нет времени, ты же у нас великая карьеристка. А наткнулась на этот… бордель на туалетном столике. Она просто убрала мусор. То, что ты сейчас достаешь это обратно из ведра, говорит только о твоей жадности и полном отсутствии женской гордости.
— Я забрала у неё ключи, — процедила Ксения сквозь стиснутые зубы. Каждое слово давалось ей с трудом, словно она выплевывала камни. — Я вырвала их у неё из рук, когда выставляла за дверь. Больше ноги её здесь не будет. Никогда.
Лицо Стаса мгновенно окаменело. Спокойствие слетело с него, как шелуха, обнажив неприкрытую агрессию. Он сделал шаг к ней, нависая над женой тяжелой глыбой.
— Ты сделала что? — переспросил он тихо, но в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты подняла руку на мою мать? Ты силой отняла у неё ключи от квартиры, за которую плачу я? Ты совсем берега попутала, Ксения?
— Помой руки и иди в комнату. От тебя несет помойкой, и я не собираюсь разговаривать с женщиной, у которой под ногтями грязь, — бросил Стас через плечо и, не дожидаясь ответа, вышел из кухни. Его шаги в коридоре звучали гулко и уверенно, как шаги надзирателя, идущего проверять камеру.
Ксения осталась одна. Она подошла к раковине, включила горячую воду и выдавила на ладони половину флакона жидкого мыла. Она терла кожу с остервенением, до красноты, пытаясь смыть не столько грязь, сколько ощущение чужих липких прикосновений к своей жизни. Красная помада въелась в кожу, оставляя розовые разводы, похожие на ожоги. В голове пульсировала одна мысль: он не удивился. Он не спросил, как мать попала в квартиру. Он знал.
Вытерев руки о полотенце, она пошла в спальню. Стас стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы брюк. Он внимательно рассматривал её туалетный столик — точнее, то, что от него осталось. Раньше здесь царил творческий беспорядок: баночки, кисти, флаконы. Теперь поверхность была девственно пустой, протертой влажной тряпкой. Только в углу сиротливо лежал забытый ватный диск.
— А знаешь, так гораздо лучше, — произнес Стас, поворачиваясь к жене. На его лице играла легкая, снисходительная полуулыбка. — Пространство, воздух. Сразу видно, что здесь живут приличные люди, а не гримерка дешевого кабаре.
— Ты считаешь это нормальным? — голос Ксении был хриплым. Она остановилась в дверях, не решаясь войти на территорию, где её только что объявили персоной нон-грата. — Мои вещи, которые я покупала на свои заработанные деньги, уничтожены. Это воровство, Стас. Это порча имущества.
— Это санитарная обработка, Ксюша, — перебил он её, и улыбка исчезла, уступив место холодной жесткости. — Не прикрывайся словом «деньги». То, что ты тратишь семейный бюджет на эту штукатурку, не делает её ценной. Это мусор. И мама просто помогла его вынести.
Он подошел к шкафу, рывком распахнул дверцы, где висела её одежда. Пробежался пальцами по вешалкам, брезгливо перебирая платья.
— Посмотри на это, — он вытащил красное платье с открытой спиной, в котором она ходила с ним на корпоратив полгода назад. — Это что? Это платье жены заместителя начальника отдела? Или это униформа для поиска приключений? Мама была права, когда сказала, что мне должно быть стыдно выходить с тобой в люди.
— Тебе нравилось это платье, когда мы его покупали! — выкрикнула Ксения, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Реальность искажалась, переписывалась прямо на её глазах. — Ты сам говорил, что я в нем шикарна!
— Я говорил это, чтобы ты не ныла в магазине. Но всему есть предел, — отрезал Стас, швыряя платье обратно в недра шкафа. — Ты взрослеешь, Ксения. Или стареешь, как тебе больше нравится. То, что было мило в двадцать пять, в тридцать выглядит жалко. Ты размалевываешь лицо, как индеец на тропе войны. Соседи уже косятся. Коллеги за спиной шушукаются. Ты превращаешь меня в посмешище. Мужик, у которого жена выглядит как содержанка — это не тот статус, к которому я стремлюсь.
Ксения смотрела на него, и пазл складывался. Страшный, уродливый пазл.
— Это была не её инициатива, да? — спросила она тихо. — Это ты её попросил. Ты натравил её на меня.
Стас пожал плечами, не испытывая ни малейшего раскаяния. Он подошел к пустому туалетному столику и провел пальцем по столешнице, проверяя качество уборки.
— Мы обсуждали это в воскресенье, когда я ездил к родителям. Мама заметила, что ты стала выглядеть… доступно. Она беспокоится о нашей семье, о моей репутации. Я сказал ей, что устал бороться с твоей безвкусицей. Что ты не слышишь моих намеков. Мама предложила помочь, провести ревизию. Отделить зерна от плевел. Я согласился. Я думал, ты придешь, увидишь чистоту и поймешь намек. А ты устроила базарную сцену.
— Намек?! — Ксения задохнулась от возмущения. — Вы сговорились за моей спиной, чтобы она пришла и выкинула белье за десять тысяч и палетки за пять? Ты называешь это намеком? Это насилие, Стас! Вы двое решили, что имеете право распоряжаться моим телом, моим лицом и моими вещами!
— Твое тело — это витрина моей семьи! — рявкнул Стас, впервые повысив голос. Он резко развернулся и в два шага преодолел расстояние между ними. Теперь он нависал над ней, и Ксения почувствовала запах его дорогого одеколона — того самого, который она подарила ему на годовщину. — Пока ты носишь мою фамилию, ты обязана соответствовать. Если у тебя самой нет вкуса и мозгов, чтобы отличить элегантность от пошлости, значит, это будем решать мы с мамой.
Он схватил её за подбородок, жестко, по-хозяйски, и повернул её лицо к свету, словно осматривал лошадь перед покупкой.
— Посмотри на себя. Даже сейчас. Разве это лицо достойной женщины? Размазанная краска, безумные глаза. Ты истеричка, Ксюша. Обычная, банальная истеричка, которая держится за свои тряпки, потому что внутри у неё пустота. Мама сделала тебе одолжение. Она избавила тебя от соблазна выглядеть как клоун. Ты должна была сказать ей спасибо, а не выталкивать за дверь.
Ксения дернула головой, вырываясь из его хватки. Кожа горела там, где касались его пальцы.
— Я никогда не скажу спасибо человеку, который считает меня грязью, — процедила она. — И я никогда не прощу тебе этого сговора. Ты предал меня, Стас. Ты объединился с ней против меня в моем же доме.
— Хватит! — Стас ударил ладонью по косяку двери так сильно, что штукатурка посыпалась. — Я не собираюсь слушать этот бред про предательство. Ты сейчас же вернешь мне ключи. Это не просьба. Мама завтра придет, чтобы закончить уборку. Она не успела разобрать обувь и летние вещи. И ты не посмеешь ей помешать.
— Обувь? — Ксения рассмеялась, и этот смех был похож на хруст битого стекла. — Ты хочешь, чтобы она выкинула и мои туфли? Может, мне сразу в паранджу завернуться?
— Если мама решит, что твои каблуки похожи на копыта стриптизерши — да, они полетят в помойку, — холодно отчеканил Стас. — И ты будешь молчать и кивать. Потому что я так сказал. Потому что я здесь мужчина, и я решаю, что прилично, а что нет. А теперь — ключи. Быстро.
— Я жду, — Стас протянул раскрытую ладонь. Его пальцы не дрожали, жест был требовательным и властным, как у отца, отбирающего у провинившегося подростка смартфон. — Положи ключи мне в руку. Прямо сейчас. И не заставляй меня обыскивать тебя, это будет унизительно для нас обоих, но поверь, я это сделаю.
Ксения инстинктивно прижала руку к карману джинсов, где холодный металл связки жег бедро. В этом простом движении было столько отчаяния и упрямства, что Стас лишь презрительно скривил губы. Он смотрел на нее не как на любимую женщину, а как на неисправный бытовой прибор, который вдруг начал искрить и портить проводку.
— Ты не получишь их, — голос Ксении был тихим, но в нем прорезалась сталь. — Если ты отдашь ей эти ключи, она вернется. Она снова будет рыться в моих вещах, пока я на работе. Она выкинет мои туфли, мои книги, может быть, ей не понравится мое постельное белье? Где это закончится, Стас? Когда она решит, что я сама здесь лишняя?
— Не драматизируй, — поморщился муж, словно от зубной боли. — Мама не трогает ничего лишнего. Она убирает только грязь и пошлость. Если твои книги — это те бульварные романы в мягких обложках, то им самое место в макулатуре. Но сейчас речь не о книгах. Речь о том, кто в этом доме хозяин.
Он сделал шаг вперед, загоняя Ксению в угол между шкафом и кроватью. Пространство сужалось, воздух становился разреженным.
— Ты, кажется, забыла, Ксюша, кто платил ипотеку первые три года, пока ты искала себя на курсах дизайна? Ты забыла, на чьи деньги сделан этот ремонт? Эта квартира — моя крепость. И правила здесь устанавливаю я. А мое правило простое: моя мать имеет право приходить сюда в любое время дня и ночи. У неё есть право доступа, потому что она — часть семьи. А ты ведешь себя как квартирантка, которая вдруг возомнила, что может менять замки.
— Я твоя жена! — выкрикнула Ксения, чувствуя, как слезы бессилия подступают к горлу, но сдерживая их из последних сил. — Я здесь живу, я здесь прописана! Это мой дом тоже!
— Жена должна уважать мужа и чтить его мать, — холодно отрезал Стас. — А ты опозорила меня. Мама звонила снова, пока ты мыла руки. Она сидит дома с валерьянкой. У нее давление, Ксения. Ты понимаешь, что ты натворила? Ты оскорбила пожилую женщину, которая пришла с добром, с желанием вычистить авгиевы конюшни твоего дурновкусия.
Стас достал из кармана телефон и демонстративно посмотрел на экран.
— У тебя есть ровно две минуты, чтобы отдать мне ключи. После этого мы набираем маму по видеосвязи. Ты извинишься перед ней. Громко, четко, глядя в камеру. Ты скажешь, что была неправа, что у тебя был нервный срыв, и что ты благодарна ей за урок стиля. И ты попросишь ее вернуться завтра, чтобы закончить начатое.
Ксения смотрела на него широко раскрытыми глазами. Слова падали в тишину комнаты тяжелыми камнями. Он не просто требовал покорности — он требовал публичного унижения. Он хотел сломать её хребет, чтобы она ползала на брюхе перед той, кто уничтожил её вещи.
— Ты хочешь, чтобы я попросила ее вернуться? — переспросила она, не веря своим ушам. — Чтобы я сама пригласила палача?
— Я хочу, чтобы ты знала свое место, — Стас убрал телефон, но не отвел взгляда. — Ты слишком много о себе возомнила, дорогая. Эти твои красные помады, эти кружевные тряпки… Ты решила, что стала самостоятельной, независимой? Забыла, кто вытащил тебя из той дыры, где ты жила с родителями? Я создал тебя, Ксения. Я дал тебе этот уровень жизни. И я имею полное право корректировать твой образ, если он начинает напоминать дешевку с окружной.
— Значит, для тебя это вопрос статуса? — горько усмехнулась она. — Я для тебя просто аксессуар, который вышел из моды, и теперь мама пытается его перекроить?
— Называй как хочешь, — равнодушно бросил Стас. — Время идет. Ключи. На стол.
Он не собирался уступать. В его глазах не было ни капли сомнения. Он был абсолютно уверен в своей правоте, в своем праве судить, наказывать и миловать. Для него этот конфликт был лишь досадным сбоем в системе, который нужно устранить жесткой рукой.
Ксения сунула руку в карман. Пальцы сомкнулись на холодной связке. Острые грани ключей впились в ладонь, причиняя почти физическую боль. Она представила, как завтра свекровь снова открывает эту дверь. Как она хозяйским шагом проходит в спальню, открывает обувницу, морщит нос над её любимыми лодочками. Как летит в мусорный пакет всё, что Ксения любила. И как Стас стоит рядом, одобрительно кивая, потому что «мама лучше знает».
Это была не жизнь. Это был концлагерь с евроремонтом.
— А если я не отдам? — тихо спросила она, не вынимая руки из кармана. — Если я не буду звонить и не буду извиняться? Что ты сделаешь, Стас? Ударишь меня?
Стас рассмеялся. Коротко, лающе, без тени веселья.
— Зачем мне пачкать руки? Я просто перекрою кислород. Ты думаешь, ты независима? Карта, которой ты расплачиваешься в продуктовом — привязана к моему счету. Машина, на которой ты ездишь — оформлена на меня. Если ты сейчас не сделаешь то, что я говорю, ты останешься ни с чем. Я заблокирую карты, заберу ключи от машины и от квартиры. И ты пойдешь ночевать на улицу, в своем любимом вульгарном платье, если успеешь достать его из мусорки.
Он наклонился к ее лицу, его дыхание было ровным и спокойным.
— Ты никто без меня, Ксюша. Пустое место. Просто красивая кукла, у которой начал портиться механизм. Либо мы чиним этот механизм прямо сейчас, и ты возвращаешься в строй, либо я выбрасываю куклу на помойку вслед за её косметикой. Выбор за тобой.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Каждая секунда отбивала ритм умирающего брака. Ксения смотрела в ледяные глаза мужа и понимала: перед ней не родной человек. Перед ней враг. Враг, который знает все её болевые точки и готов давить на них с наслаждением садиста.
— Ключи, — повторил он, протягивая руку еще ближе, почти касаясь её груди. — И телефон. Будем звонить маме.
Ксения медленно вытащила руку из кармана. Кулак был сжат до побеления костяшек. Она чувствовала, как внутри нее поднимается холодная, черная волна, сметающая остатки страха, любви и привязанности. Точка невозврата была пройдена не тогда, когда свекровь выбросила косметику. А сейчас, когда муж приравнял её к вещи.
Ксения медленно разжала пальцы, демонстрируя связку ключей на ладони. Металл блеснул в свете люстры тусклым, холодным светом, словно зубы хищника. Стас удовлетворенно хмыкнул, расцепив руки на груди. Его лицо приняло выражение победителя, который только что приручил взбесившееся животное. Он был уверен, что сломал её, что угроза остаться без денег и крыши над головой сработала безотказно, как и всегда.
— Умница, — протянул он, делая шаг вперед, чтобы забрать трофей. — Я знал, что ты включишь мозг. Женская гордость — это, конечно, мило, но кушать хочется всегда, правда? Давай сюда.
Ксения не шелохнулась, когда его рука потянулась к ключам. Но в последнее мгновение, когда его пальцы уже почти коснулись металла, она резко отдернула руку и, развернувшись на пятках, быстрым шагом направилась из спальни в коридор.
— Эй! — рявкнул Стас, бросаясь за ней. — Ты куда пошла? Я сказал, положи на стол! Не вздумай играть со мной в прятки, Ксения!
Она не ответила. Её движения были четкими, лишенными суеты, словно у хирурга перед ампутацией. Она прошла мимо зеркала, в котором отразилась её растрепанная фигура и перекошенное злобой лицо мужа за спиной, и свернула на кухню. Туда, где всё началось. Туда, где воздух всё ещё был пропитан сладким ядом разбитых духов и кислым смрадом отходов.
Стас влетел следом, едва не сбив её с ног.
— Ты что, оглохла? — заорал он, хватая её за плечо. — Ключи! Живо!
Ксения стряхнула его руку резким, брезгливым движением плеча. Она подошла к мусорному ведру, которое так и стояло посреди кухни с открытой крышкой, являя миру тошнотворное месиво из косметики, продуктов и белья. Она посмотрела вниз, в эту бездну бытового уродства, а затем перевела взгляд на мужа. В её глазах не было ни страха, ни мольбы — только ледяная пустота.
— Ты хочешь, чтобы всё было по правилам твоей матери? — спросила она ровным, почти механическим голосом. — Ты сказал, что она просто убрала мусор? Что она навела порядок? Отлично. Я полностью поддерживаю семейные традиции.
Она разжала кулак над ведром. Связка ключей с тихим, влажным чавканьем упала в центр грязной кучи, погружаясь в смесь тонального крема, рыбных костей и кофейной гущи. Тяжелый брелок с логотипом его машины утянул связку на дно, и она исчезла под слоем банановой кожуры.
В кухне воцарилась тишина. Не звенящая, не театральная, а мертвая тишина склепа. Стас смотрел в ведро, словно не веря своим глазам. Его лицо начало наливаться багровой краской, жилка на виске забилась в бешеном ритме.
— Ты… — выдохнул он, и голос его сорвался на сип. — Ты что сделала, тварь?
— Вернула имущество владельцу, — спокойно ответила Ксения, вытирая ладонь о джинсы, словно после прикосновения к чему-то заразному. — Ты же хотел ключи? Забирай. Доставай их оттуда. Руками. Тебе же нравится копаться в грязи, как и твоей мамочке. Вы ведь два сапога пара — любите совать нос в чужое белье и чужую жизнь. Вот теперь у тебя есть отличная возможность проявить солидарность. Копай, Стас.
Стас задохнулся от ярости. Он метнулся к ней, занося руку для удара, но остановился в миллиметре от её лица. Ксения даже не моргнула. Она смотрела на него с таким глубоким презрением, что этот взгляд бил больнее любой пощечины.
— Давай, — прошептала она. — Ударь. Докажи окончательно, что ты не мужчина, а просто истеричный сынок своей мамы. Ты ведь только это и умеешь — угрожать деньгами и махать руками перед носом женщины.
Стас опустил руку, сжимая кулак так, что побелели костяшки. Он дрожал всем телом, его трясло от бешенства и бессилия.
— Убирайся, — прошипел он, брызгая слюной. — Вон отсюда! Прямо сейчас! В чем есть, пошла вон! Ты бомжиха! Я заблокирую все карты через минуту! Ты сдохнешь под забором! Ты приползешь ко мне на коленях, будешь умолять, чтобы я пустил тебя обратно, но я даже на порог тебя не пущу!
Ксения усмехнулась. Это была злая, кривая усмешка человека, которому больше нечего терять. Она прошла в коридор, взяла свою сумку с тумбочки и накинула плащ. Никаких сборов чемоданов, никаких поисков зарядных устройств. Она уходила налегке, оставляя в этой квартире годы жизни, которые теперь казались ей тюремным сроком.
— Не трудись блокировать карты, я их оставила на столе, — бросила она, не оборачиваясь. — Подавись своими деньгами. Купи на них маме новые резиновые перчатки, чтобы ей было удобнее рыться в твоей жизни, когда меня не будет.
Стас выскочил в коридор, его лицо было перекошено от ненависти. Он не мог простить ей этого спокойствия. Он хотел видеть её слезы, её страх, её унижение, но видел только холодную, непробиваемую стену.
— Ты никто! — орал он ей в спину. — Ты пустое место! Кому ты нужна, стареющая разведенка с голым задом? Я подобрал тебя, я тебя отмыл!
Ксения открыла входную дверь. С лестничной клетки потянуло прохладой и запахом табака. Она на секунду задержалась на пороге, глядя на мужа, который стоял посреди коридора в своих дорогих брюках и брендовой рубашке, выглядя при этом жалким и смешным в своей бессильной злобе.
— Знаешь, Стас, — сказала она тихо, но каждое слово впечатывалось в воздух. — Я, может, и уйду с голым задом, зато со своим лицом. А ты оставайся здесь. С мамой. Женись на ней, наконец. Вы идеальная пара. Она будет выбрасывать вещи, а ты будешь ей аплодировать. Совет да любовь.
— Сука! — взревел Стас, хватая с полки ложку для обуви и швыряя её в сторону двери.
Металлическая ложка с грохотом ударилась о косяк, оставив глубокую вмятину, но Ксении там уже не было. Дверь захлопнулась с сухим, коротким щелчком.
Оставшись один, Стас тяжело дышал, глядя на закрытую дверь. Тишина квартиры давила на уши. Из кухни доносился тошнотворный запах прокисшего супа и дорогих духов. Он медленно пошел на запах, вошел в кухню и уставился в ведро. Где-то там, на дне, в жирной жиже лежали ключи от его крепости.
Он закатал рукав рубашки, скривился от отвращения и, проклиная всё на свете, сунул руку в мусорное ведро. Ему нужно было достать ключи. Мама придет завтра рано утром, и дверь должна быть открыта…
