— Только через мой труп вы затащите этот гроб в дом! — мой голос сорвался на визг, распугав воробьев, мирно чирикавших на кусте сирени.
Я стояла в дверном проеме, раскинув руки, словно библейский мученик, преграждая путь двум грузчикам и пыхтящему от натуги свекру.
— Марин, ну чего ты начинаешь? — тяжело выдохнул мой муж, Сергей, вытирая локтем пот со лба. — Это не гроб, это чешская стенка. Ей сносу нет. Массив! Ты знаешь, сколько сейчас такой массив стоит?
— Мне плевать, сколько он стоит! — отчеканила я, глядя на чудовищную конструкцию темно-коричневого цвета, покрытую толстым слоем лака, который, казалось, впитал в себя запахи всех борщей, сваренных за последние сорок лет. — Мы договаривались. Никакого. Старого. Хлама.
Из-за спины Сергея вынырнула его мама, Галина Петровна. В руках она держала стопку пыльных полок, перевязанных бечевкой. На лице свекрови застыло выражение оскорбленной добродетели.
— Мариночка, деточка, — начала она елейным голосом, в котором, однако, слышались стальные нотки. — Ты просто не понимаешь ценности вещей. Это же «Жилая комната – 2»! Мы за ней в очереди полгода стояли в восемьдесят третьем. Она же как новая, ни царапинки. Мы новый шкаф-купе купили, а эту красоту куда? На помойку? Сердце же кровью обольется.
— У меня сердце кровью обливается, когда я вижу это здесь, — я указала на полированного монстра. — Галина Петровна, у нас дом из бруса. Светлый, пахнущий сосной. А вы хотите превратить его в филиал вашей кладовки?
— Да какой кладовки! — возмутился свекор, Виктор Иванович, опуская тяжелый угол секции на землю. — Тут же качество! Тут же история!
— Вот именно, история! — крикнула я. — А я хочу жить в настоящем!
Сергей подошел ко мне и, понизив голос, зашипел:
— Марин, не позорь меня перед родителями и грузчиками. Давай занесем, а там разберемся. Не на улице же бросать. Дождь собирается.
Я посмотрела на небо. Ни облачка. Но в глазах мужа читалась такая мольба смешанная с раздражением, что я, стиснув зубы, опустила руки.
— Заносите, — прошептала я, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Но учтите: это последний раз.
Если бы я знала тогда, что это было только начало великого переселения хлама, я бы, наверное, легла на порог сама.
Эта дача была нашей общей мечтой. Точнее, я думала, что нашей. Два года назад мы с Сергеем и его родителями решили скинуться и купить участок с небольшим домиком в живописном месте у реки.
План был идеальным, как картинка из глянцевого журнала. Родители Сергея, будучи пенсионерами, планировали проводить там все лето, выращивая свои огурцы и помидоры. Мы же с Сережей мечтали о выходных на природе: шашлыки, гамак, долгие прогулки и уютные вечера у камина.
Я, как человек творческий и любящий эстетику, заранее нарисовала в голове образ нашего загородного гнездышка. Я часами сидела на Pinterest, создавая доски с названиями вроде «Дачный уют», «Скандинавский стиль», «Прованс в Подмосковье».
Я видела этот дом светлым, воздушным. Плетеные кресла из ротанга, льняные шторы цвета небеленого полотна, керамическая посуда ручной работы, букеты полевых цветов в прозрачных вазах.
Я даже начала откладывать деньги на ремонт и декор. Присмотрела потрясающий диванчик мятного цвета, нашла распродажу стильных светильников.
Я горела этой идеей. Мне хотелось создать место, где душа будет отдыхать от городской суеты, от серого бетона и офисных будней.
Но я совершила роковую ошибку. Я слишком долго мечтала и слишком мало действовала. Пока я выбирала оттенок краски для стен (между «утренним туманом» и «сливочным кремом»), инициативу перехватили свекры.
Первый звоночек прозвенел через месяц после покупки. Мы приехали в субботу утром, предвкушая завтрак на веранде. Я везла с собой новые красивые кружки и скатерть.
Открыв дверь, я замерла. Посреди нашей гостиной, которая должна была стать оазисом света и простора, стоял он. Диван.
Тот самый диван, на котором вырос Сергей. Тот самый диван, пружины которого впивались в ребра каждому, кто имел неосторожность на него присесть. Обивка грязно-бордового цвета была местами протерта до дыр, а подлокотники лоснились от времени.
— О, приехали! — радостно встретила нас Галина Петровна, выходя из кухни с полотенцем в руках. — Смотрите, как уютно стало!
— Это… что? — только и смогла выдавить я.
— Ну как что? Наш старый диван, — удивилась свекровь. — Мы же в зал новый угловой взяли, кожаный. А этот куда? Он еще крепкий. Я пледиком застелю, подушечки кину — и красота! Спать можно, сидеть можно.
Я повернулась к мужу, ища поддержки.
— Сереж? Мы же хотели купить ту софу из ИКЕИ…
Муж отвел глаза и почесал затылок.
— Марин, ну родители предложили… Бесплатно же. А софа денег стоит. Нам еще забор править, колодец чистить. Сэкономим пока.
— Сэкономим на моем позвоночнике? — тихо спросила я.
— Да ладно тебе, — махнул он рукой. — На даче сойдет. Не баре.
Тогда я промолчала. «Ладно, — подумала я. — Временно. Потом, когда будут лишние деньги, мы его вывезем». Какая же я была наивная. Нет ничего более постоянного, чем временный хлам на даче.
Поток вещей не прекращался. Каждые выходные багажник родительской машины, а иногда и нашей (под давлением Сергея), был забит тем, что в приличном обществе принято относить на мусорку.
Вслед за диваном и той самой «стенкой» на дачу перекочевал холодильник «Саратов». Он был старше меня. Он рычал, как раненый зверь, и трясся так, что стаканы на столе звенели. Дверца у него не закрывалась плотно, поэтому ее подпирали табуреткой.
— Зато морозит как зверь! — с гордостью заявлял Виктор Иванович, любовно похлопывая агрегат по ржавому боку. — Сейчас таких не делают. Надежность!
Затем появились ковры. Те самые синтетические пылесборники с непонятными узорами, которые висели на стенах в девяностых. Теперь они лежали на полу, скрывая под собой красивую текстуру дерева, которую я так хотела подчеркнуть лаком.
Запах в доме изменился. Вместо аромата сосны и свежести поселился стойкий, неистребимый запах старого жилья, пыли и затхлости.
Но последней каплей стала ситуация с верандой.
Это было мое любимое место. Я мечтала поставить там легкий столик, пару кресел, повесить гирлянду с теплыми огоньками. Пить чай, смотреть на закат.
В одну из пятниц мы приехали поздно вечером. Я, уставшая после рабочей недели, мечтала только об одном: сесть на веранде с бокалом вина и тишиной.
Я вышла на крыльцо и споткнулась.
Вся веранда была заставлена. Там стоял облезлый кухонный гарнитур, который свекры демонтировали у себя пять лет назад и хранили в гараже.
Рядом громоздился пластиковый стол с трещиной посередине и разномастные стулья: два деревянных с шатающимися ножками и три пластиковых, выгоревших на солнце до белесого цвета.
— Сережа! — заорала я, не в силах сдерживаться.
Муж вышел на крыльцо, жуя бутерброд.
— Чего шумишь? Соседи спят.
— Откуда. Это. Здесь? — я ткнула пальцем в пластиковое убожество.
— А, это… Ну так с балкона нашего забрал. И у родителей в гараже место освободили. Ты же хотела стол на веранде? Вот, пожалуйста. Чай пить можно? Можно. Чего тебе еще надо?
Меня затрясло.
— Я хотела уют! Я хотела красоту! Я не хотела филиал городской свалки! Вова, ты посмотри на это! У этого стула ножка изолентой перемотана! Синей!
— И что? Держит же, — невозмутимо ответил он. — Марин, ты какая-то нервная стала. Это дача. Сюда все старое свозят, это традиция такая. Зачем покупать новое, если старое еще служит?
— Традиция? — я горько усмехнулась. — Традиция превращать свою жизнь в склад ненужных вещей?
— Не утрируй. Тебе лишь бы деньги тратить. Лучше бы спасибо сказала, что родители заботятся, мебель нам находят.
Он дожевал бутерброд и ушел в дом, к рычащему холодильнику и продавленному дивану. А я осталась стоять среди этого уродства, и слезы обиды катились по щекам. Мой райский уголок был уничтожен, погребен под завалами советского ДСП и грошового пластика.
На следующее утро я решила действовать дипломатично. Если муж не слышит, может быть, удастся достучаться до женской души свекрови?
Галина Петровна возилась на грядках, пропалывая морковь.
— Ольга Антоновна… ой, простите, Галина Петровна, — я от волнения перепутала имя, вспомнив рассказ одной коллеги с похожей проблемой. — Можно вас на минутку отвлечь?
Свекровь выпрямилась, отряхивая перчатки.
— Что такое, Мариночка? Завтракать будешь? Там каша на плите.
— Нет, спасибо. Я хотела поговорить про… обстановку.
— А что с ней не так? — насторожилась она.
Я вздохнула, стараясь говорить максимально мягко и уважительно.
— Галина Петровна, я очень ценю вашу заботу. Правда. Но понимаете… Мы с Сережей молодые, нам хочется современности. Мне хочется, чтобы здесь было красиво. Не просто функционально, а именно красиво. Чтобы глаз радовался.
— А чем тебе сейчас глаз не радуется? — искренне удивилась она. — Ковры натуральные, шерстяные, сейчас такие бешеных денег стоят. Стенка — импортная. Диван мягкий. Что тебе не нравится?
— Мне не нравится, что все это… старое, — рискнула я. — Оно из другой эпохи. Оно не подходит этому дому. Давайте, может быть, потихоньку заменим это? Я готова сама все купить. Недорогую мебель, но новую. Светлую, легкую. А это… ну, можно же продать на Авито или отдать нуждающимся?
Галина Петровна посмотрела на меня, как на умалишенную. Потом рассмеялась, вытирая слезу тыльной стороной ладони.
— Ой, насмешила! Новую! На дачу! Деточка, ты деньги печатаешь, что ли? Зачем покупать, если есть свое? Бесплатное!
— Но мне не нравится жить среди старых вещей! — уже тверже сказала я. — Они пахнут старостью. Они давят.
Лицо свекрови стало жестким. Улыбка исчезла.
— Давят? Значит, вещи, которые нам служили верой и правдой, тебе давят? Мы, между прочим, с Витей на эти вещи горбом зарабатывали. А ты пришла на все готовое и нос воротишь? «Фи» свое высказываешь?
— Я не на готовое пришла, мы в этот дом вложились поровну! — напомнила я.
— Вложились-то поровну, а уважения к старшим у тебя — ноль, — отрезала она. — Пока мы здесь хозяева, мы будем решать, что стоять будет. Забор ровно стоит? Крыша не течет? В доме тепло? Вот и радуйся. А красоту будешь в своей квартире наводить, если муж позволит деньги транжирить. Ишь ты, барыня!
Она демонстративно повернулась ко мне спиной и с удвоенной яростью начала выдирать сорняки. Разговор был окончен.
Я попробовала зайти с другой стороны. Если нельзя выкинуть, можно попробовать облагородить.
В следующие выходные я привезла банку белой акриловой краски, кисти и шлифовальную машинку. Моей целью был тот самый жуткий комод в спальне — темно-рыжий, лакированный, с отломанной ручкой. Я решила перекрасить его в белый цвет, заменить фурнитуру и сделать из него стильную вещь в духе прованса.
Я вытащила ящики, расстелила газеты на траве и включила шлифмашинку. Жужжание инструмента наполнило сад.
Через пять минут на крыльцо выскочил Виктор Иванович.
— Ты что творишь?! — заорал он так, что я чуть не выронила машинку.
— Хочу комод обновить, — крикнула я, перекрывая шум. — Снять старый лак и покрасить.
Свекор подбежал ко мне и выдернул шнур из розетки.
— Ты с ума сошла?! Это же шпон! Натуральный шпон! Ты его испортишь!
— Он и так весь поцарапанный и страшный, — возразила я. — Будет красивый, белый, матовый.
— Белый?! — его глаза округлились. — Ты хочешь замазать благородное дерево какой-то белой мазней? Это вандализм! Марина, не трогай вещь!
— Виктор Иванович, этот комод в таком виде только в сарай годится!
— Не тебе решать! — рявкнул он. — Я его в семьдесят пятом из Ленинграда вез на поезде! Не смей портить!
На шум вышел Сергей. Я с надеждой посмотрела на него.
— Сереж, объясни папе, что апсайклинг — это нормально. Что старая мебель может выглядеть по-новому.
Муж посмотрел на красный от гнева лицо отца, потом на меня.
— Марин, ну правда… Отец же дорожит. Оставь ты этот комод в покое. Ну покрась табуретку, если руки чешутся. А хорошую вещь не трогай.
— Хорошую вещь? — прошептала я, глядя на облезлый ящик. — То есть для тебя это — хорошая вещь? А мое желание жить в уюте для тебя ничего не значит?
— Ты преувеличиваешь, — буркнул Сергей. — Тебе просто заняться нечем. Вон, лучше бы матери помогла малину собрать, чем пыль пускать.
Я молча собрала инструменты. Банку с краской я с размаху зашвырнула в багажник своей машины. Внутри меня зрела холодная, пустая решимость.
Развязка наступила через две недели. У меня был день рождения. Я не хотела праздновать его на даче, но Сергей настоял: «Шашлыки, природа, родители подарок приготовили».
Я согласилась, но с условием: мы накрываем стол на веранде, я привожу свою скатерть, свою посуду, и мы убираем с глаз долой тот жуткий пластиковый стол. Сергей пообещал.
Мы приехали. На веранде действительно было прибрано. Сергей сдержал слово — пластиковый стол был вынесен в сад.
Но в центре веранды стояло оно.
Огромное, громоздкое, обитое плюшем грязно-зеленого цвета кресло-кровать. Оно занимало почти все свободное пространство, блокируя проход.
— Сюрприз! — хором закричали свекры, выходя навстречу.
— С днем рождения, доченька! — Галина Петровна сияла. — Вот, подарок тебе. Тетя Валя переезжала, хотела выбросить, а мы вовремя подсуетились. Перетянули сами, своими руками! Ну, почти перетянули, там сзади еще чуть-чуть подшить надо. Зато какое удобное! Будешь сидеть, книжки читать.
Я смотрела на это чудовище. От него пахло старыми тряпками и, кажется, немного кошачьей мочой, которую пытались заглушить дешевым одеколоном.
— Сережа… — я повернулась к мужу. — Ты знал?
Он виновато улыбнулся.
— Ну, они хотели сюрприз сделать. Старались же. Смотри, какое мягкое.
В моей голове что-то щелкнуло. Громко и отчетливо.
— Мягкое, говоришь? — спокойно спросила я.
— Конечно! Присядь! — радостно предложил Виктор Иванович.
— Нет, спасибо, — я сделала шаг назад. — Я, пожалуй, постою. А лучше — пойду.
— Куда? — не поняла свекровь. — А шашлыки? А торт?
— А шашлыки вы будете есть сами. Сидя на этом роскошном кресле. В окружении вашей любимой «стенки» и ковров.
— Марина, ты чего? — Сергей попытался взять меня за руку, но я отдернула её, как от огня.
— Я устала, Сережа. Я устала бороться с вашей любовью к мусору. Я устала объяснять, что дача — это место для отдыха, а не могильник для вещей, которые жалко выбросить. Вы превратили этот дом в склад. Вы не уважаете меня, мои желания, мой вкус. Вам важнее сэкономить копейку и сохранить память о советском дефиците, чем сделать приятно мне, твоей жене.
— Ты ведешь себя как истеричка! — вспылила Галина Петровна. — Мы к ней со всей душой, подарок везли, корячились, а она нос воротит! Неблагодарная!
— Да, я неблагодарная, — кивнула я, чувствуя невероятную легкость. — И я больше не хочу иметь ничего общего с этой дачей. Владейте. Наслаждайтесь. Складируйте сюда хоть старые шины, хоть дырявые ведра. Но без меня.
— Марин, подожди! Ты куда? Мы же на одной машине! — крикнул Сергей.
— А я на такси уеду. Или на электричке. Мне все равно. Главное — подальше отсюда.
Я зашла в дом ровно на одну минуту — забрать сумку. В нос ударил спертый запах старого дивана и жареного лука. Я посмотрела на «стенку», которая темной глыбой нависала над комнатой, и меня передернуло.
Выходя, я услышала, как Галина Петровна громко причитает:
— Ну и скатертью дорога! Подумаешь, цаца какая! Найдем кому на кресле сидеть!
Сергей стоял на крыльце, растерянный, не зная, бежать за мной или остаться успокаивать маму. Он так и не сдвинулся с места.
Я шла по грунтовой дороге к станции, и мои туфли покрывались пылью. Но мне было все равно.
Я вдыхала запах луговых трав, а не нафталина. В моей голове уже зрел новый план — план моей собственной жизни, в которой не будет места ни продавленным диванам, ни людям, которые ставят старый хлам выше моего счастья.
И пусть это будет стоить мне развода или скандала — я знала точно: в моем раю не будет места для чужого мусора.
