— Ты почему дверь не открываешь? Я звоню уже пять минут, у меня руки отваливаются, — голос Кати звучал глухо и сдавленно, но не из-за усталости, а потому что она старалась почти не дышать.
Она стояла на лестничной клетке собственного дома, прижимая к груди тяжелый, плотный сверток с спящим сыном. Лифт уехал вниз, гудя где-то в шахте, и теперь, в наступившей тишине, отчетливо было слышно шарканье тапочек за железной дверью. Замок щелкнул один раз, потом второй, словно открывающий не был уверен, в какую сторону нужно крутить ключ. Наконец, тяжелая створка подалась на себя, и Катя невольно сделала шаг назад, к перилам лестницы.
На неё пахнуло не просто квартирным воздухом. Это был плотный, горячий и липкий удар, состоящий из перегара, запаха давно немытого мужского тела, прокисшего пива и, главное, табака. Сизого, тяжелого табачного дыма, который, казалось, можно было резать ножом.
На пороге стоял Андрей. На муже были только растянутые серые боксеры и один носок. Волосы торчали во все стороны, словно он только что пережил удар током, а лицо отекло так, что глаз почти не было видно. Он щурился от яркого света лампы в подъезде и бессмысленно улыбался, пытаясь сфокусировать взгляд на жене.
— О, Катюха… — прохрипел он, опираясь плечом о косяк, чтобы не упасть. — А ты чего? Мы ж вроде на послезавтра договаривались. Или я дни перепутал?
— Нас выписали раньше. Врач сказала, всё хорошо, — Катя говорила отрывисто, стараясь не вдыхать ту смрадную волну, которая исходила из квартиры. — Андрей, отойди. Мне нужно пройти.
— Да проходи, проходи, чего ты, — он сделал широкий, приглашающий жест рукой, чуть не зацепив при этом стоящую в прихожей вешалку, которая и так уже опасно кренилась под тяжестью чьих-то чужих курток. — Пацаны, Катька приехала! Хозяйка вернулась!
Катя заглянула ему за плечо и замерла. То, что она увидела в коридоре, заставило её желудок сжаться в тугой комок. Их светлая, любовно отремонтированная перед родами прихожая превратилась в поле битвы. На полу, прямо на новом ламинате, валялись пустые коробки из-под пиццы, из которых вытекало масло, образуя жирные пятна. В углу громоздилась гора пустых бутылок — пивных, водочных, коньячных. Но самым страшным было не это.
В воздухе висела сизая пелена. Дым был везде. Он клубился под потолком, он полз по стенам, он въелся в новенькие бежевые обои. Прямо на обувной полке, где должны были стоять её туфли, стояла трехлитровая банка, доверху набитая окурками. Некоторые из них еще дымились, источая едкую вонь. Рядом с банкой, на детской коляске, которую они купили неделю назад и которую Катя запрещала даже трогать немытыми руками, лежал чей-то грязный пуховик, прожженный в двух местах.
— Андрей, что это? — тихо спросила она, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.
— Ну, это… Ножки обмывали, — Андрей икнул и попытался пригладить волосы, но сделал только хуже. — Традиция же. Пацаны пришли, поздравили. Серый, Виталик, Толян с работы. Ну, посидели немного. Я ж не знал, что ты нагрянешь как снег на голову. Мы бы убрали. Ща, я окна открою, проветрим, делов-то.
Из глубины квартиры, из зала, послышался пьяный хохот и звон стекла. Кто-то громко крикнул: «Андрюха, где штопор? Мы еще не допили!».
Катя перевела взгляд с банки с окурками на мужа, потом на коляску, заваленную чужим тряпьем, и наконец посмотрела на сверток в своих руках. Сын спал, не подозревая, в какой ад его пытаются занести. Она крепче прижала ребенка к себе, словно пытаясь создать барьер между ним и этим вертепом.
— Проветрим? — переспросила она. — Ты серьезно думаешь, что это можно проветрить?
— Да брось ты начинать, — Андрей скривился, и его лицо приняло капризное выражение обиженного ребенка. — Ну покурили пару раз на кухне, ну дверь в комнату забыли закрыть. Чё ты трагедию строишь? Праздник у нас, сына родил! Имею право!
Он протянул к ней руки, пытаясь взять сверток. Его пальцы были желтыми от никотина и дрожали.
— Дай пацана подержать, отцу-то покажи!
Катя шарахнулась от него так резко, что едва не ударилась спиной о стену коридора.
— Не трогай его! — рявкнула она. — Даже не смей дышать в его сторону!
— Ты чё, больная? — Андрей обиженно опустил руки. — Я отец вообще-то. Я тут, между прочим, за его здоровье пил два дня.
Катя смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не тот заботливый мужчина, который выбирал с ней кроватку и клеил обои, а какое-то чужое, опустившееся существо, которому было плевать на всё, кроме собственного угара. Взгляд её упал на пол в прихожей — там, в луже разлитого пива, плавал детский чепчик, который она, видимо, обронила, когда собирала сумки в роддом. Кто-то вытер об него ноги. След грязного ботинка отпечатался на белой ткани с утятами.
Это стало последней каплей. Реальность происходящего ударила её с такой силой, что в ушах зазвенело.
— Ты разрешил своим друзьям курить в нашей квартире и устроить погром, пока я была в роддоме с нашим новорожденным сыном! Андрей, здесь дышать нечем! Ты принес ребенка в пепельницу, а не в дом!
Андрей поморщился, словно от зубной боли.
— Ой, только не надо истерик. «В пепельницу»… Скажешь тоже. Ну перебрали мужики, с кем не бывает. Сейчас Серега проснется, мы всё вынесем. Заходи давай, соседи смотрят.
Он попытался схватить её за локоть и втянуть в квартиру, в этот смрадный туман. Катя вырвала руку с такой силой, что Андрей пошатнулся и ударился плечом о дверной косяк.
— Я не зайду туда, — отчеканила она, глядя ему прямо в мутные глаза. — И сын мой туда не зайдет. Там газовая камера, а не квартира. Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты прокурил всё: стены, мебель, детские вещи. Ты превратил дом в притон!
— Да ты гонишь! — Андрей начал злиться. Хмель уступал место агрессии. — Нормально тут всё! Ну, грязно немного, уберу я! Чё ты из себя королеву корчишь? Заходи, сказал! Я сына хочу увидеть!
— Увидишь, когда протрезвеешь. И не только протрезвеешь, — Катя нажала кнопку вызова лифта. Палец её побелел от напряжения.
— Ты куда собралась? — Андрей сделал шаг на лестничную площадку, но запутался в собственных ногах и хватаясь за стену. — Кать, хорош дурить! Куда ты с мелким на ночь глядя? К мамочке своей?
— Туда, где можно дышать, — отрезала она.
Лифт звякнул, двери открылись. Катя вошла в кабину, не оборачиваясь. Она видела в отражении зеркала, как Андрей стоит в одних трусах посреди грязного подъезда, раскинув руки, на фоне распахнутой двери их квартиры, откуда, как из жерла вулкана, вываливались клубы сизого дыма.
— Ну и вали! — заорал он ей вслед, когда двери начали закрываться. — Подумаешь, цаца какая! Я тут праздную, а она нос воротит!
Створки лифта сомкнулись, отрезая вонь и крики мужа. Катя осталась одна в тесной кабине. Она посмотрела на сына. Малыш даже не проснулся, только сморщил носик во сне. Видимо, даже через одеяло и маски просочился этот запах предательства и дешевого табака. Катя не плакала. Слёз не было. Была только холодная, звенящая пустота и четкое понимание: той жизни, которая была у неё до роддома, больше не существует. Она достала телефон и дрожащими пальцами набрала номер такси.
Телефон в кармане Катиного халата вибрировал уже в пятый раз, настойчиво и зло. Она сидела на кухне у родителей, держа в руках чашку с давно остывшим чаем. В квартире пахло выпечкой и чистотой — тот самый запах безопасного детства, который сейчас казался ей самым дорогим на свете. Мама унесла внука в спальню, чтобы дать дочери перевести дух, и Катя была ей за это благодарна. Она просто не могла сейчас ни с кем разговаривать, кроме того, кто настойчиво пытался дозвониться.
На экране высветилось «Муж». Катя помедлила секунду, провела пальцем по экрану и включила громкую связь, положив телефон на стол.
— Ну и чего ты трубку не берешь? — голос Андрея был хриплым, прокуренным и обиженным. — Я уже час названиваю. Мать твоя тоже трубку не берет. Вы там сговорились, что ли? Блокаду мне устроили?
— Я кормила, — сухо ответила Катя. — Андрей, ты протрезвел?
— Да трезвый я, трезвый! — огрызнулся он. — Голова только трещит. Слушай, Кать, ну хорош дурить. Возвращайся. Я тут прибрался немного, пацаны разошлись. Чё ты к родителям убежала, как маленькая? Стыдно перед соседями, честное слово. Жена сбежала в первый же день.
— Тебе стыдно перед соседями? — Катя горько усмехнулась. — А то, что ты устроил притон в доме, где должен жить младенец, тебе не стыдно? Андрей, слушай меня внимательно. Я не вернусь, пока квартира не будет приведена в состояние стерильности.
— В смысле? — Андрей явно не понимал масштаба проблемы. — Я ж говорю, бутылки вынес. Пол подмету сейчас.
— Никакого «подмету», — жестко перебила она. — Ты вызываешь профессиональный клининг. Полный пакет: химчистка диванов, ковров, штор. Озонирование помещений, чтобы убить запах табака. И в коридоре сдираешь обои и клеишь новые. Они впитали дым, это не отмыть.
На том конце повисла пауза. Слышно было, как Андрей шумно втянул воздух и закашлялся.
— Ты с дуба рухнула? — наконец выдавил он. — Ты цены на клининг видела? Это тысяч двадцать, не меньше! А обои? Это ж ремонт заново начинать! Кать, у нас денег в обрез, ты в декрете, я один работаю. Какие нахрен клининги? Я сам всё отмою, будет как в операционной. Тряпку в руки возьму, «Доместоса» налью — и всё, блестеть будет!
— Андрей, это не обсуждается, — Катя говорила спокойно, но внутри неё всё дрожало от напряжения. — Табачный дым — это яд. Третичное курение, слышал о таком? Токсины оседают на поверхностях и испаряются годами. У твоего сына легкие размером с наперсток. Я не позволю ему дышать твоим «праздником». Или ты заказываешь клининг и делаешь ремонт за свои деньги, или мы не возвращаемся. А если я приеду и найду хоть один окурок или почувствую запах — подаю на развод.
— Да пошла ты со своими ультиматумами! — заорал Андрей. — Развод она подаст! Истеричка! Сама приползешь, когда деньги кончатся!
Он бросил трубку. Катя смотрела на темный экран телефона. Руки её мелко тряслись. Она знала, что он ничего не закажет. Жадность Андрея всегда боролась с его ленью, и в этот раз жадность побеждала с разгромным счетом.
В своей квартире Андрей швырнул телефон на диван. Диван отозвался глухим звуком и выбросил в воздух облачко пыли вперемешку с пеплом. Голова раскалывалась, во рту был вкус кошачьего лотка. Он огляделся. Квартира действительно выглядела жутко. Горы мусора, серый налет на зеркалах, липкий пол.
«Двадцать тысяч… Совсем баба рехнулась на своих гормонах», — злобно подумал он. — «Развод, клининг… Насмотрелась блогеров своих. Сейчас я так уберу, что ни одна санэпидемстанция не придерется».
Он поплелся на кухню, нашел под раковиной старое ведро и половую тряпку, которая уже год просилась на помойку. Налил воды, плюхнул туда половину бутылки средства для мытья посуды — для пены, чтобы наверняка.
Уборка в исполнении Андрея больше напоминала размазывание грязи. Он возил мокрой тряпкой по ламинату, собирая в кучи окурки, пробки и засохшие куски пиццы. Вода в ведре стала черной через пять минут, но менять её он не стал — лень было идти в ванную. Он просто макал тряпку в эту жижу и продолжал елозить по полу, оставляя мутные, вонючие разводы.
Обои в коридоре он решил протереть влажной губкой. От трения дешевая бумага начала скатываться, оставляя проплешины, но Андрей решил, что «высохнет — не видно будет». Главной проблемой оставался запах. Тяжелый дух застоявшегося курева въелся намертво. Он открыл все окна, но морозный воздух с улицы лишь смешивался с вонью, создавая еще более противный коктейль.
Тогда Андрея осенило. Экономия должна быть экономной. Он порылся в шкафчике в туалете и извлек оттуда два баллона освежителя воздуха. Один — «Морской бриз», второй — «Цветочная поляна». Самые дешевые, ядерные, от которых обычно начинали слезиться глаза.
— Ну всё, Катюха, будет тебе озонирование, — злорадно пробормотал он.
Он прошелся по квартире, щедро распыляя содержимое баллонов. Химический туман оседал на мебели, на детской кроватке, на тех самых «впитавших дым» обоях. Сладковато-тошнотворный запах дешевой отдушки смешался с запахом пепельницы и перегара. Получившийся аромат напоминал атмосферу привокзального общественного туалета, в котором только что помыли пол хлоркой, но Андрей был доволен. Ему казалось, что пахнет свежестью.
Он сгреб оставшийся мусор в черные пакеты и выставил их на балкон — выносить на улицу было лень. Посмотрел на свою работу гордым взглядом хозяина. Пол блестел (от воды), воздух был наполнен ароматами (химии), бутылок не было видно.
— И на кой черт мне клининг? — сказал он вслух, обращаясь к пустому дивану. — Всё идеально. Бабы вечно из мухи слона делают. Приедет, поворчит и успокоится. Главное — я мужик, я всё решил, и ни копейки лишней не потратил.
Он открыл последнюю, чудом уцелевшую банку пива, сел на влажный диван и включил телевизор, уверенный в своей полной и безоговорочной правоте. Он даже не заметил, как пепел с его сигареты снова упал на свежевымытый пол.
Спустя три дня Андрей прислал сообщение: «Принимай работу. Квартира — зеркало. Жду». Ни смайликов, ни слов о сыне. Только сухое уведомление, словно он отчитывался перед начальником смены на заводе.
Екатерина оставила маленького Илюшу с бабушкой, строго-настрого запретив той отвечать на звонки зятя, если он вдруг объявится. Ехала она домой с тяжелым сердцем. Интуиция, обостренная материнством, кричала, что ничего хорошего её там не ждет. Она не верила в чудесное преображение Андрея, но крохотная надежда на то, что страх потерять семью заставил его раскошелиться на клининг, всё же теплилась.
Она открыла дверь своим ключом. Андрей встретил её в прихожей, демонстративно сложив руки на груди. Он был в чистой футболке, выбрит, но глаза бегали, а на лбу блестела испарина.
— Ну, проходи, ревизор, — буркнул он, стараясь придать голосу уверенности. — Смотри. Всё блестит. Ни пылинки. Зря только деньги на такси тратила, могла бы сразу с малым приезжать.
Катя сделала шаг внутрь и тут же поморщилась. В нос ударила не свежесть, а густая, тошнотворная волна химической отдушки. Пахло дешевым освежителем «Морской бриз», смешанным с ароматом лаванды, и этот коктейль был настолько плотным, что у Кати мгновенно запершило в горле. Но самое страшное скрывалось под этим слоем химии — там, в глубине, всё так же отчетливо и нагло воняло застарелым табачищем и гарью. Это было похоже на то, как если бы бомжа побрызгали дорогими духами: запах стал только омерзительнее.
— Ты не вызывал клининг, — не спрашивая, а утверждая, сказала Катя, проходя в гостиную. Она не разулась.
— Зачем платить чужим людям, если у меня у самого руки не из задницы? — Андрей пошел за ней следом, нервно теребя край футболки. — Я тут два дня с тряпкой ползал! Всё перемыл! Хлоркой, порошком! Ты посмотри на пол, он же сияет!
Катя посмотрела на пол. Ламинат действительно блестел, но блеск этот был жирным, мутным. Она провела пальцем по поверхности комода. На подушечке остался серый, липкий налет.
— Это ты называешь «сияет»? — она показала ему палец. — Ты просто размазал грязь мокрой тряпкой. Ты даже пыль не вытер нормально. Андрей, здесь нечем дышать. Ты залил квартиру освежителем, чтобы скрыть запах курева. Ты думаешь, я идиотка? Думаешь, я принесу сюда новорожденного, чтобы у него началась аллергия на твою химию?
— Ты просто придираешься! — взвился Андрей. Его лицо начало покрываться красными пятнами. — Тебе лишь бы повод найти! Я старался, я драил эту хату, а тебе всё не так! Цаца какая!
Катя молча прошла к дивану. Это был их любимый большой угловой диван, который они покупали в кредит год назад. Она помнила, как Андрей хвастался друзьям его удобством. Сейчас обивка казалась темнее обычного. Катя наклонилась и резко, всем весом навалившись на спинку, отодвинула тяжелую секцию от стены.
— Эй, ты чё творишь?! — заорал Андрей, бросаясь к ней. — Поцарапаешь пол! Тебе тяжелое нельзя!
Но было поздно. Секрет Полишинеля был раскрыт. За диваном, вдоль плинтуса, лежал «культурный слой» прошедшей вечеринки, до которого не добралась ленивая тряпка Андрея. Там валялись скомканные пачки из-под сигарет, серые комья пыли вперемешку с пеплом, засохшая рыбья голова и пустая бутылка водки, которая, звякнув, покатилась по полу к ногам хозяйки.
— Это тоже клининг оставил? — ледяным тоном спросила Катя, глядя на мужа. — Или это дизайнерское решение?
Андрей замер, глядя на бутылку как на злейшего врага.
— Ну закатилась… Не заметил… Подумаешь! — он снова перешел в наступление. — Ты специально мебель двигаешь, чтобы грязь найти! Нормальные люди за диваны не заглядывают!
— Нормальные люди не устраивают свинарник, когда у них рождается ребенок! — Катя выпрямилась. Её трясло, но голос оставался твердым. — Ты врал мне три дня. Ты сказал, что всё исправил. А сам просто побрызгал «пшикалкой» и замел мусор под ковер.
Она развернулась и пошла в детскую. Это была её любимая комната — светлая, с милыми обоями, которые она выбирала с таким трепетом. Андрей бежал за ней, пытаясь преградить путь.
— Не ходи туда! Там всё чисто! Я там даже шторы постирал! — врал он на ходу, и от этого вранья Кате становилось физически дурно.
Она вошла в комнату и подошла к окну. Новые желтые шторы, которые должны были создавать уют и защищать сон малыша, висели криво. Катя взяла ткань в руки и расправила её.
Прямо посередине, на уровне груди, зияла черная дыра с оплавленными краями. След от сигареты. Кто-то из «дорогих гостей» стоял у окна, курил и просто затушил бычок о новую ткань, или же ткнул в неё по пьяной неосторожности.
Катя смотрела на эту дыру, и ей казалось, что это прожгли не ткань, а её саму. Всё, что она строила, всё, о чем мечтала, всё её «гнездование» было уничтожено, прожжено, оплевано.
— Ты сказал, что постирал их, — тихо произнесла она, не оборачиваясь.
— Ну, не заметил я дырку! — рявкнул Андрей за её спиной. — Подумаешь, дырка! Зашьем! Или аппликацию прилепим, зайчика там какого-нибудь. Чё ты трагедию делаешь из куска тряпки?!
Катя резко обернулась. В её глазах не было слез, только холодное отвращение.
— Это не тряпка, Андрей. Это показатель твоего отношения. Тебе плевать. Тебе было плевать, когда ты звал их сюда. Тебе было плевать, когда они курили здесь. И тебе плевать сейчас. Ты не хочешь ничего исправлять, ты хочешь просто заткнуть мне рот, чтобы я не мешала тебе жить так, как тебе удобно. В грязи и вранье.
— Да ты задрала уже! — Андрей ударил кулаком по стене. — «Грязь, вранье»… Я хозяин в этом доме! Мои друзья пришли меня поздравить! А ты ведешь себя как истеричка! Я не собираюсь перед тобой на коленях ползать из-за пары бычков! Не нравится — вали обратно к мамке!
— Я и не собиралась оставаться, — сказала Катя, направляясь к выходу из комнаты. — Я приехала убедиться, что ты безнадежен. Спасибо, ты доказал это блестяще.
— Стой! — он схватил её за плечо в коридоре. — Ты не уйдешь! Ты жена мне или кто? Я сказал — мы будем жить здесь! Хватит ломать комедию!
Он сжал её плечо так сильно, что Катя вскрикнула. В этот момент она поняла, что перед ней не просто безответственный лентяй. Перед ней чужой, агрессивный человек, загнанный в угол собственной глупостью и готовый кусаться.
— Убери руки, — прошипела она. — Иначе я закричу так, что твои любимые соседи вызовут полицию.
Андрей, помедлив, разжал пальцы. Катя поправила кофту и направилась в ванную комнату. Ей нужно было забрать детскую ванночку, которую они забыли в прошлый раз. Это была последняя вещь, необходимая Илюше у бабушки.
Она толкнула дверь в ванную и замерла на пороге. То, что она увидела там, заставило её забыть и о прожженных шторах, и о мусоре за диваном. Это было уже за гранью добра и зла. Это было осквернение.
В ванной комнате горел тусклый свет, но его хватило, чтобы Екатерина застыла, не в силах сделать вдох. Белая пластиковая ванночка, купленная специально для купания Ильи — с анатомической горкой и термометром, — стояла не на своем месте, а прямо на полу, у унитаза. Внутри была налита мутная, серая вода, покрытая мыльной пленкой. В этой жиже, словно утопленники, плавали чьи-то темно-синие мужские трусы и пара застиранных носков. Но ужас вызывало не белье. По поверхности воды, прилипая к бортикам, расплывались черные хлопья пепла, а на дне, сквозь муть, проглядывали разбухшие сигаретные окурки.
Ванночка для новорожденного служила пепельницей и тазом для замачивания грязного белья одновременно.
— Андрей… — выдохнула Катя. Голос её не дрожал, он просто исчез, превратившись в сухой шелест.
Муж, заглянувший через её плечо, недовольно цокнул языком.
— Ну чего ты опять замерла? — раздраженно бросил он, протискиваясь мимо неё к раковине. — Серега пивом облился, когда ржали. Не в стиралку же кидать одну пару трусов, электричество жечь. Замочили вот. А бычки… ну, сидели тут, курили, банку с собой брать забыли. Сполоснешь кипятком — и как новая будет. Пластик не впитывает.
Катя медленно повернула к нему голову. Она смотрела на него так, словно видела впервые. Словно перед ней был не человек, с которым она жила три года, а какое-то инопланетное существо, лишенное базовых понятий о гигиене и морали.
— Ты использовал ванночку нашего сына как помойное ведро? — спросила она, чеканя каждое слово. — Ты понимаешь, что ты сделал? Туда мы должны были класть младенца с незажившей пуповиной. А ты полоскал там чужие грязные трусы и тушил окурки.
— Ой, да хватит уже святошу из себя строить! — Андрей резко развернулся, едва не сбив её с ног. Его лицо исказилось от злости. — «Пуповина», «младенец»… Ты помешалась на этом ребенке! А обо мне ты подумала? Я, может, устал! Я имею право расслабиться в своем доме! Да, замочили трусы! Да, покурили! И что?! Никто не умер! Помоешь с хлоркой — микробы сдохнут. Ты просто ищешь повод, чтобы меня унизить!
Он схватил с полки грязное полотенце и швырнул его в угол.
— Я для неё стараюсь, полы намываю, а она стоит и носом крутит! Не нравится — вали! Только потом не приползай, когда деньги кончатся! Кому ты нужна с прицепом?
Внутри Кати что-то оборвалось. Словно перегорел последний предохранитель, который еще держал эту семью вместе. Исчезли обида, страх, злость. Осталась только холодная, кристально чистая ясность: здесь жизни нет. Здесь есть только грязь, вонь и эгоизм.
Она молча развернулась и вышла из ванной, оставив мужа кричать в пустоту. Быстрым шагом прошла в спальню. Андрей бежал за ней, продолжая выплескивать поток оскорблений:
— Ты меня слышишь?! Я с тобой разговариваю! Ты что, глухая? Я сказал — мой дом, мои правила! Не нравится — дверь там!
Катя не слушала. Она подошла к комоду, резко выдвинула верхний ящик. Там лежала папка с документами: паспорта, свидетельство о браке, документы на квартиру (в которой у неё была доля) и метрика Ильи. Она сгребла всё в сумку. Затем открыла шкатулку, достала оттуда свои немногочисленные золотые украшения и тоже бросила в сумку.
— Ты что делаешь? — голос Андрея изменился. В нем появилась нотка паники, смешанная с угрозой. — А ну положи на место! Ты обкрадываешь меня?
Он попытался выхватить сумку, но Катя увернулась. Она выпрямилась во весь рост и посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд у неё был такой тяжелый и пустой, что Андрей невольно отступил на шаг.
— Я забираю свое, — спокойно сказала она. — А тебе оставляю твое: твою грязь, твоих друзей, твои окурки и твою «свободу». Наслаждайся. Можешь хоть в кастрюле для супа теперь носки стирать.
— Если ты сейчас уйдешь, — прошипел Андрей, сжимая кулаки до побеления костяшек, — назад дороги не будет. Я замки сменю завтра же. Сына ты не увидишь! Я тебя родительских прав лишу! Я скажу, что ты наркоманка!
— Попробуй, — усмехнулась Катя, закидывая сумку на плечо. — Только сначала квартиру отмой, а то опека решит, что наркоман здесь ты. И да, Андрей… На развод я подам сама. И на алименты. И раздел имущества будет. Потому что жить в этой помойке я не буду, но и дарить тебе свои метры не собираюсь. Продадим квартиру, купишь себе гараж — там курить удобнее.
Она прошла мимо него, задев плечом, словно он был пустым местом. Андрей стоял посреди комнаты, хватая ртом воздух, не находя слов от ярости. Он хотел ударить, хотел разбить что-нибудь, но какая-то неведомая сила удерживала его. Возможно, понимание того, что он действительно перегнул палку, или страх перед ледяным спокойствием жены.
Катя вышла в коридор, надела ботинки, даже не наклоняясь, чтобы зашнуровать их. Открыла входную дверь. С лестничной площадки потянуло свежим, прохладным воздухом, который показался ей слаще самого дорогого парфюма по сравнению с удушливым амбре их квартиры.
— Катя! — заорал Андрей ей в спину, выбегая в коридор. — Ну и вали! Идиотка! Ты еще пожалеешь! Приползешь на коленях, умолять будешь!
Она не обернулась. Дверь захлопнулась с сухим металлическим щелчком, отрезая её от прошлого.
Андрей остался один. В квартире повисла гулкая тишина, нарушаемая только шумом холодильника на кухне и его собственным тяжелым дыханием. Он стоял в центре коридора, окруженный отклеивающимися обоями и запахом дешевого освежителя «Морской бриз», смешанного с табаком. Взгляд его упал на детскую коляску, всё еще заваленную каким-то хламом.
— Дура, — громко сказал он в пустоту, пытаясь убедить самого себя. — Психопатка. Ну и пусть валит. Хоть пивка попью спокойно, никто над душой стоять не будет.
Он пнул ногой стоящий у входа пакет с мусором. Пакет порвался, и оттуда на чистый пол, который он так старательно возил грязной тряпкой, вывалились пустые пивные банки и картофельные очистки. Андрей сплюнул на пол, прямо в эту кучу, достал из кармана мятую пачку сигарет и, дрожащими руками чиркнув зажигалкой, закурил прямо здесь, в коридоре, выпуская струю дыма в потолок. Он был хозяином в своем доме. Одиноким хозяином большой грязной пепельницы…
